Вечер бракосочетания Гамар, к сожалению, почти не сохранился в моей памяти, так как все мое внимание было поглощено одним неприятным эпизодом. Я помню только, что со стороны невесты присутствовало около двадцати человек, а со стороны жениха, кроме его матери и сестры, пожаловал лишь знаменитый сыщик, инспектор Теймур-хан. Ярче других в воображении моем запечатлелся образ Практикана Гиясабади: в новом, чуть широковатом костюме, который заказала ему Азиз ос-Салтане, и в галстуке бабочкой, собственноручно повязанном Асадолла-мирзой, он выглядел опрятным, чистым и вместе с тем — смешным. Помимо наших близких родственников пришел мясник Ширали с женой, которые прислуживали гостям.
А неприятный эпизод, произошедший в тот вечер, был вот какой. В доме дядюшки Наполеона, где решено было провести церемонию бракосочетания, я лицом к лицу столкнулся с Пури, который приехал накануне вместе с Ханбаба-ханом. Склонив на бок свою лошадиную физиономию, он сидел на ступеньке у входа и, завидев меня, знаком пригласил пройти в сад, прошептав:
— Хочу сказать тебе несколько слов.
Он вытащил из нагрудного кармана сложенную бумажку и, стараясь держать так, чтобы мне не дотянуться, развернул ее. У меня чуть сердце не остановилось: это было письмо, которое я несколько дней назад написал и, вложив в какую-то книгу, передал Лейли. Пришепетывая, Пури спросил:
— С каких это пор наш молодой господин изволил влюбиться?
— Я… я…
— Именно ты.
Не отдавая себе отчета в том, что говорю, я выпалил:
— Я никакого письма не писал. И вообще я…
— Странно! Значит, молодой господин не писал?
И, продолжая следить, чтобы я не выхватил бумагу у него из рук, начал негромко читать:
— «Дорогая Лейли, ты знаешь, как я тебя люблю. Ты знаешь, что без тебя жизнь моя бессмысленна…»
— Пури, клянусь… — дрожащим голосом проговорил я.
— Извольте дослушать до конца! «С тех пор, как я услышал, что этот осел-губошлеп возвращается…» — Тут Пури поднял голову: — Если бы не сегодняшняя свадьба, губошлеп тебе так бы по губам вмазал, что ты бы и зубы проглотил! Я тебе такого осла-губошлепа покажу — до конца дней будешь помнить!
— Пури, жизнью отца клянусь…
— Заткнись! Твой отец сам такой же — нищий без роду, без племени!
Этого я уже не мог стерпеть, собрав все силы, я стукнул его по шее, пытаясь выхватить письмо, но мои старания были тщетными — я схлопотал только здоровенную затрещину. Кровь бросилась мне в голову, и я кинулся на него, словно барс, но меня встретила другая затрещина. И тогда я с досады отчаянно лягнул его в пах и, как ветер, понесся к нашему дому. По его воплям и тому переполоху, который вслед за тем поднялся, я понял, что удар получился крепкий.
Я забрался в убежище под скатом крыши, где я так часто прятался в детстве, и затаился там, прямо над головами тех, кто меня искал. Отец с матерью меня звали, уговаривали выйти, но я по-прежнему неподвижно и молча сидел в своем тайнике. Я слышал, как они говорили друг другу: он где-нибудь спрятался, ничего, найдется в конце концов. Когда суматоха улеглась, вдруг послышался голос Асадолла-мирзы, который обходил комнату за комнатой, окликая меня. Только он подошел ближе, я тихонько сказал:
— Дядя Асадолла, я здесь.
— Как ты туда забрался?… Ну-ка, ну-ка! Да не бойся, слезай, я один тут.
Я спустился вниз, и он со смехом сказал:
— Ну и молодец! Ты ведь этому парню все на свете отшиб… Это тоже неплохой ход: сам не ездишь в Сан-Франциско, так и другому эту дорожку закрой!
— А как там Пури?
— Да никак, шлепнулся посреди двора, сознание потерял, за доктором Насером оль-Хокама посылали. Сейчас полегчало немного… Из-за чего все началось-то?
— Он украл письмо, которое я написал Лейли. И отца моего обругал. А он говорил что-нибудь дядюшке?
— Нет, а вот с отцом твоим о чем-то беседовал.
— Что же мне теперь делать?
— Посмотрим, может, еще утрясется все. Но вообще-то Полковник тебе всячески грозил. Теперь-то ты мало-помалу поймешь, что тот путь, который я тебе советовал, самый легкий.
— Какой путь, дядя Асадолла?
— Через Сан-Франциско.
Из-за этого происшествия я был лишен возможности присутствовать на свадьбе Гамар. Поздно вечером, когда родители вернулись, я уже был в своей комнате. Дверь я на всякий случай запер. Отец постучал и велел мне открыть. Голос у него был сердитый и встревоженный. Дрожа от страха, я отворил дверь. Отец вошел, сел на железную кровать. Я стоял, опустив голову. Помолчав немного, отец спросил:
— Я слышал, ты завел шашни с Лейли?
— Это ложь. Поверьте, что…
— Зря стараешься. Пури показал мне письмо, которое ты ей написал.
Мне пришлось прикусить язык. Отец помолчал, потом с мягкостью, которой я никак не ожидал от него, сказал:
— Сынок, ты, видно, не подумал, что, если твой дядюшка узнает об этом, он всю нашу семью в пух и прах разнесет?
Немного осмелев, я прошептал:
— Я люблю Лейли. …
— Давно ли?
— С тринадцатого мордада прошлого года.
— Господи боже, какая точность! Ты, наверное, и час запомнил?
— Да, с без пятнадцати три!
Отец положил руку мне на плечо и тихонько спросил:
— Скажи-ка, а ты, я надеюсь, к делу не перешел?
