— Что удалить, дядя Асадолла?
— Ну до чего же ты тупой! Одну из двух опор башни Сан-Франциско… Или, выражаясь словами Маш-Касема, один из «залогов мужества».
— И вы говорите, что дядя Полковник хочет разрядить двустволку в мою голову?
— А ты как думал — в мою, что ли?
Испуганный и несчастный, я машинально повторил:
— Двустволку…
— Вот и меня это удивляет, — тут же перебил Асадолла-мирза, — ведь ему отхватят только одну опору башни, зачем же из обоих стволов.
Дальнейшая беседа была прервана появлением моего отца:
— Глупый мальчишка, телок!
— Что толку ругаться, — хладнокровно сказал Асадолла-мирза. — Вы тоже доставляли своему отцу хлопоты и заставляли глотать обиды. А теперь, как я вам уже говорил, лучше всего отправить его на несколько дней в дом Рахим-хана — пока не уляжется этот скандал.
— Я сейчас звонил, Рахим-хан говорит, что будет очень рад.
— Нет, разрешите мне остаться, — умоляющим тоном выговорил я. — Я хочу остаться рядом с Лейли.
Отец, подскочив ко мне, презрительно и зло крикнул:
— Замолчи! Чтоб ты сдох с твоими любовными забавами!
Я непременно получил бы затрещину или пинок, но, по счастью, между нами оказался Асадолла-мирза, который небрежно заметил:
— Я как раз приглашен к обеду в Шемиран[33], схожу, переоденусь и приду за ним. — Тут он повернулся ко мне: — А ты, мальчик, слушай, что старшие говорят. Нам виднее, что для тебя лучше.
Эти безжалостные люди даже не дали мне дождаться возвращения Лейли из больницы. Через час мы с Асадолла-мирзой уже ехали на автобусе по направлению к Шемирану. Я долго молчал, потом спросил:
— Дядя Асадолла, а что теперь будет, как вы думаете?
— Ты про что?
— Про Пури.
— Нарушится равновесие организма.
— Почему?
— Как почему? Если одну опору из двух удалить, устойчивости не будет, одна половина тела ведь станет легче, другая — тяжелее, какой же может быть баланс?
— Пожалуйста, не шутите. Я очень тревожусь.
— Моменто, вот уж моменто! Тебе-то чего тревожиться — пусть этот длинномордый поганец переживает, что лишился поездок в Сан-Франциско.
— А он правда никогда больше не сможет…
— Чего не сможет?
— Ну… это… Сан-Франциско…
— Молодец, браво! Привыкай к этому слову. Высший балл по географии. Насчет того, сможет ли он ездить в Сан-Франциско или нет, мнения врачей-лекарей расходятся. Некоторые утверждают…
— Дядя Асадолла, прошу вас, оставьте шутки! Я всю ночь не спал от волнения.
— Тебя так взволновало, что Пури в Сан-Франциско не ездок?
— Нет, но ведь, если говорить по совести, за это несчастье с ним я несу ответственность.
— Если говорить по совести, то как раз не несешь, зато по закону — несешь. Но об этом не беспокойся, они не из тех, кто будет с жалобами по судам таскаться. Ни одно благородное семейство не позволит себе обращаться в судебные инстанции.
— А что станет с Лейли, дядя Асадолла?
— Лейли теперь на некоторое время в безопасности, но, когда губошлеп выйдет из больницы и минует еще три-четыре месяца, этот вопрос неизбежно возникнет вновь.
— Значит, несколько месяцев есть…
— Думаешь, несколько месяцев решат дело в твою пользу? Ну, если Пури только сейчас к Сан-Франциско способность потерял, то ты от рожденья урод!
— Я верю, что все образуется. Прошу вас, скажите Лейли, что я был вынужден оставить ее одну. Скажите, если она сможет, пусть позвонит мне в два часа, когда дядюшка ляжет отдыхать. И вы тоже, пожалуйста, держите меня в курсе событий, обещаете?
— Даю честное слово.
Асадолла-мирза оставил мне свой служебный телефон и предупредил:
— Только смотри лишнего не болтай!
Часом позже я уже распрощался с Асадолла-мирзой, и началась моя мучительная разлука с Лейли.
Мое вынужденное пребывание в доме Рахим-хана, с сыном, которого я, однако, был очень дружен, продолжалось почти две недели. Пури сделали операцию, удалив одну из парных частей его тела; теперь опасались, что, возможно, придется ампутировать и другую. Примерно на десятый день, когда я позвонил Асадолла-мирзе, тот объявил:
— С тебя причитается за добрую весть. С двустволкой, которую Полковник собирался разрядить тебе в голову, покончено, до четырех стволов, слава богу, дело не дошло.
— Как так, дядя Асадолла?
— Выяснилось, что вторая опора опасности избежала. Теперь, при условии, что башня выстоит на одной-единственной опоре, можно будет заняться твоей амнистией.
— Значит, он сможет жениться?
— Пока еще нет, но через несколько месяцев — вероятно. Пока, по выражению индийского сардара, цветок его силы отказ делать… Так что оставайся на месте. У Лейли все хорошо, о ней не беспокойся.
И вот в один прекрасный вечер, на пятнадцатый день после нанесения Пури того удара, я был прощен — по случаю приема, устроенного моим отцом в честь Гамар и Практикана Гиясабади, которые выезжали с первым послесвадебным визитом к родственникам. Асадолла-мирза сам забрал меня домой. Дорогой он сообщил мне о последних событиях:
