Все загалдели, заспорили. Вопли Азиз ос-Салтане перекрывали общий шум. И в этот самый, момент я заметил, что в нескольких метрах от меня за кустом роз сидит на корточках наш слуга и так же, как я, тайком наблюдает за происходящим. Этот слуга по натуре не был человеком любопытным, и поэтому я сразу догадался, что отец, заслышав гвалт на дядюшкиной половине сада, подослал лазутчика для сбора сведений. Он и прежде поручал этому слуге подобные задания.
Увидев отцовского шпиона, я встревожился, но, увы, ничего не мог сделать. Громкий голос дядюшки Наполеона заставил остальных притихнуть:
— Ханум Азиз ос-Салтане, по праву главы нашей семьи я требую, чтобы вы сказали, кто сообщил вам, что Дустали-хан состоит в любовной связи с женой мясника Ширали?
Дустали-хан умоляюще вскрикнул:
— Бога ради, не повторяйте вы без конца это имя! Моя жизнь в опасности!
Дядюшка, учтя его просьбу, слегка изменил свой вопрос:
— Скажите, кто сообщил вам, что этот недоумок состоит в связи с женой известного нам бандита?
Азиз ос-Салтане, немного поостыв, ответила:
— Я не могу этого сказать.
— Прошу вас, скажите!
— Говорю вам — не могу!
— Ханум, я и так знаю, какой подлец и негодяй это сделал, но хочу услышать его имя от вас самой. Ради сохранения репутации нашей великой семьи, ради того, чтобы не запятнать честь вашего супруга, я требую…
Тут Азиз ос-Салтане, вновь разъярившись, запустила веником в мужа, который, повесив голову, сидел подле дядюшки Наполеона, и завизжала:
— Честь? Да какая у этого мерзавца честь?! Да чтоб мне сто лет без мужа жить!.. Завтра же с самого утра пойду к Ширали и расскажу ему все, как на духу! Тогда посмотрим, что останется от этого обманщика!
Дядюшка Наполеон твердо сказал:
— Вот именно этого делать не следует. Ширали… я хотел сказать, известный нам бандит потому-то каждый раз до последней минуты не догадывается о своем несчастье, что ни у кого не хватает смелости сказать ему правду… В прошлом году мой слуга, вот этот самый Маш-Касем, всего-то и сказал ему: «Ты бы держал свою жену в узде…» — так Ширали на целую неделю забросил торговлю и сидел с секачом наготове возле наших ворот. Пришлось Маш-Касема от него прятать. А уж сколько мы его упрашивали, сколько уговаривали, пока он согласился вернуться к своим дохлым баранам… Не так разве было, Касем?
Маш-Касем обрадовался возможности поговорить:
— Ей-богу, зачем же врать?! До могилы-то — четыре пальца!.. Я ему и этого-то не сказал. Всего-навсего посоветовал: «Ты, мол, не разрешай жене своей больно часто из дому выходить». Я потому так сказал, что у него недавно со двора ковер украли. Я и хотел сказать, что, мол, ты своей жене прикажи, чтоб дома сидела, тогда и воры к вам не заберутся… А он как услышал, так от базара до самого дома за мной с секачом гнался, бандюга! Я едва успел ворота за собой закрыть, как сразу в обморок и упал… Дай бог здоровья нашему аге — они дней двадцать с ружьем меня охраняли…
Асадолла-мирза, решив, что ему пора вмешаться, серьезно сказал:
— Ханум, дорогая, бог свидетель, даже если я собственными глазами увижу, что Дустали решился на какое-нибудь непотребство, и то не поверю. Куда ему — хилый он, еле-еле душа в теле… Песок вон уже из него сыплется. Каким же образом он мог…
Азиз ос-Салтане, неожиданно снова выйдя из себя, заорала:
— А-а! Теперь уже Дустали, видите ли, и старый, и песок из него сыплется!.. Говоришь, у него еле-еле душа в теле? А сам-то?! Была б у тебя душа в теле, твоя жена с тобой бы не развелась!
Дядюшка Наполеон и дядя Полковник с трудом подавили этот новый взрыв. Шамсали-мирза сказал:
— Ага, если вы разрешите, я задам ханум Азиз ос-Салтане всего один вопрос, ответ на который внесет полную ясность в эту проблему.
Но не успел Шамсали-мирза задать этот вопрос, как в ворота снова постучали. Все переглянулись.
— Кто бы это мог быть в такой поздний час?… Касем, пойди открой.
Взоры всех присутствующих были прикованы к воротам. Маш-Касем отправился исполнять приказ дядюшки. Послышался скрип ворот, и немедленно вслед за этим — возглас Маш-Касема:
— Ох, ты ж, господи!.. Ширали!..
Напряженная тишина нарушилась сдавленными стонами Дустали-хана:
— Ширали… Ширали… Шир… Ши-и-и… — И, рухнув на подушки, несчастный почти лишился чувств.
Поблескивая бритой головой, испещренной шрамами старых ножевых ран, Ширали тяжелыми шагами приблизился к сидевшим в саду. Поздоровавшись, он обратился к дядюшке Наполеону:
— Смотрю, а у вас в саду свет горит. Думаю, надо зайти поздороваться… Простите меня великодушно, ага, никак не мог я на роузэ к вам прийти… Ездил в Шах Абдоль-Азим[12].
— Святыне поклониться — благое дело.
— Золотые ваши слова!.. Я-то не за тем туда ездил. Мне надо было с плешивым Асгаром разобраться, у которого я овец на мясо покупаю. Не приведи вам господь иметь дело с такими проходимцами… Подлец всучил мне на днях больную овцу.
Дядюшка, повысив голос, сказал:
— Надеюсь, с божьей помощью вы с ним разобрались и получили назад свои деньги?
