Завели пластинку, и стройное гибкое тело Тахиры заколыхалось в такт музыки. Асадолла-мирза хлопал в ладоши и повторял: «Ох… ох…» — и те из гостей, которые еще сохраняли трезвый ум, по одному этому возгласу догадывались, что он не договаривал. Даже женщины заразились восторгом Асадолла-мирзы, и, может быть, впервые во взглядах, которые они бросали на Тахиру, не сквозили ненависть и зависть.
После ужина отец, внешне казавшийся очень довольным и веселым, снова подсел к дядюшке и попросил его довести до конца рассказ про Казерунскую битву, который был прерван в тот злополучный вечер у дяди Полковника. Дядюшка вначале церемонно отнекивался, говоря, что ничего интересного в этом рассказе нет, но в конце концов уступил настойчивым просьбам отца и согласился рассказать. Как только Маш-Касем услышал, что речь зашла о битве при Казеруне, он немедленно встал поближе к своему хозяину.
Дядюшка поправил накинутую на плечи абу и начал:
— Да-а… Тогда война была не то что нынче… Сейчас-то со всеми этими изобретениями: и тебе пулемет, и тебе танк, и тебе самолет — отвага и находчивость отошли на второе место. А тогда что у нас было? Мы сами да четыре мортиры… Солдаты наши и вооружены-то как следует не были. На голодный желудок воевали — довольствие вовремя не поступало. И побеждали мы только благодаря нашей храбрости и твердой уверенности в правоте своего дела. Но, конечно, противник наш был вооружен до зубов. За мятежником Ходадад-ханом стояла вся Британская империя. А у нас если и было с пяток приличных ружей, так и те мы у противника захватили… Одно такое ружье я себе взял, а два-три других солдатам раздал…
— Мне тоже пожаловали, — влез Маш-Касем.
— Да, одно ружье я Маш-Касему дал. Не потому, конечно, что он был хорошим стрелком, а потому, что состоял при мне ординарцем и обязан был меня охранять… В те дни, можете мне поверить, англичане несколько раз покушались на мою жизнь. Особенно после того, как я собственноручно убил Ходадад-хана…
— Благое дело сделали, — вмешался Маш-Касем. — Если б вы этого подлеца не прикончили, тот край никогда бы покоя не знал!
Отец сказал:
— Но вы так и не объяснили, как вам удалось убить Ходадад-хана.
— Только разве что с божьей помощью! Потому что расстояние между нами было шагов этак сто. Я прицелился ему точно в шею…
— Не в шею, а промеж глаз! — поспешно поправил Маш-Касем.
— Я это и имел в виду… У меня ружье всегда немного повыше мушки било, вот я и прицелился ему в шею, чтобы попасть в лоб… Помянул про себя святого Али и нажал на курок.
Маш-Касем хлопнул себя по колену:
— Вай! Вай! Господи, твоя воля!.. Как только пуля промеж глаз его прошила, он как завопит! Аж горы вокруг затряслись!
— По крикам мятежников я понял, что пуля попала в цель. Как только их главарь отправился в ад, все бандиты ударились в бегство. Но мы погнались за ними и человек тридцать — сорок взяли в плен.
Маш-Касем саркастически усмехнулся:
— Господь с вами, ага! Какие тридцать — сорок!.. Вы, дай вам бог здоровья, столько битв на своему веку перевидели, что теперь и не помните… Я сам их пересчитывал. И было их без десятка ровно триста человек. Брат Ходадад-хана тоже к нам в плен попал.
Асадолла-мирза, бросавший жаркие взгляды на Тахиру, пробормотал:
— Ох, уж лучше б я ослеп… на месте братца Ходадад-хана.
Мы с Лейли стояли недалеко от него и, услышав это, громко расхохотались.
Асадолла-мирза обернулся и кинул на меня укоризненный взгляд:
— Голубчик, кто ж смеется, когда старшие разговаривают! — И снова, повернувшись к Тахире, продолжал поедать ее глазами.
Дядюшка Наполеон, устремив взор в неизвестную даль, сказал:
— Вы думаете, англичане, столько лет обучавшие Ходадад-хана, могли мне это простить?… Через год у нас пропало одно ружье, так против меня целое дело состряпали — еще б немного и всю мою семью изничтожили бы!
Отец глубокомысленно изрек:
— Если стоит того дело, в глаза волку глянешь смело.
Асадолла-мирза, глядя прямо в глаза Тахире, пробормотал:
— Ох, лучше б и не видеть… волка.
Дядюшка спросил:
— Что ты сказал, Асадолла?
— Ничего. Говорю, совершенно верно… насчет волка-то.
Отец не оставлял дядюшку в покое:
— Да, но вы ведь не только на юге страны себя проявили. Англичанам не раз еще приходилось зализывать нанесенные вами раны. А ведь раненый тигр куда опаснее здорового.
Дядюшка мудро улыбнулся:
— Волков бояться — в лес не ходить. Я дрался против них не на жизнь, а на смерть. Несмотря на самоотверженность, проявленную мною во имя утверждения Конституции, они пытались меня оклеветать, хотели запятнать мое честное имя. Всюду распускались слухи и даже, как я слышал, в газетах вроде бы писали, что я помогал полковнику Ляхову расстреливать меджлис… Я действительно служил в казачьем полку, но, клянусь памятью отца, мое ружье ни разу не выстрелило. Да чего далеко ходить, Маш-Касем тогда неотлучно при мне был… Спросите у него, что я сказал Шапшаль-хану!
Маш-Касем, не дожидаясь, пока его спросят, выпалил:
