Т. Карсавина выпустила в 1931 году свои интересные воспоминания, в которых она много говорит о Дягилеве и говорит такие вещи, которые должны были бы повторять все артисты Русского балета, и особенно артисты первого набора, первого периода, когда Дягилев принимал более горячее, более непосредственное, более сердечное участие в своем Русском балете – впоследствии он несомненно стал остывать к своему детищу, – слишком не по-дягилевски затянулся этот грандиозный эпизод.
«Молодым человеком, – пишет Карсавина, – он уже обладал тем чувством совершенства, которое является, бесспорно, достоянием гения. Он умел отличить в искусстве истину преходящую от истины вечной. За все время, что я его знала, он никогда не ошибался в своих суждениях, и артисты имели абсолютную веру в его мнение. Для него бывало огромной радостью открыть гений там, где менее верная интуиция не увидела бы, в большинстве случаев, ничего, кроме эксцентричности. „Хорошенько наблюдайте за этим человеком, – сказал он мне однажды, указывая пальцем на Стравинского, – он накануне того, чтобы стать знаменитостью“. Это замечание было сделано на сцене Парижской оперы во время репетиции „Жар-птицы“. В течение зимы, предшествовавшей нашему второму сезону за границей, мы говорили между собой о Стравинском, как о „новом открытии Сергея Павловича“. Ида Рубинштейн была одним из таких открытий, и Дягилев без колебания угадал, что она обещает. Многочисленны имена, которые рука Дягилева вписала в книгу славы. Его поиски новых талантов не мешали ему восхищаться теми, которые уже были всемирно признаны, и эта жажда открытия новой красоты вполне соответствовала его темпераменту, так как, едва достигнув результата, он, как охотник, бросался на новый след.
Наше первое сотрудничество создало связь между Дягилевым и мною. Он нуждался для осуществления своих теорий в молодой и послушной личности, в мягкой еще глине, из которой он мог бы лепить. Он нуждался во мне, а я беспредельно в него верила. Он развил во мне понимание изящных искусств, он меня воспитывал, меня формировал, но не напыщенными методами и не философскими речами. Несколько слов, брошенных мимоходом, заставляли выступать из мрака очень ясную концепцию или новый образ. Я часто с грустью размышляла о том, что он мог бы из меня сделать, если бы дал себе труд перевоспитать мой разум. Но, может быть, эти своеобразные уроки больше мне подходили. Рассуждение и логика совсем не имели действия на меня; чем больше я рассуждала, тем более стиралось видение, которое я пыталась разглядеть. Мое воображение разыгрывалось от скрытого внутреннего напряжения, и меня тяготила моя малая опытность. Переживания, которые пробуждали во мне понимание трагических личностей, мною воплощаемых, были искренни. Своей чрезвычайной интуицией Дягилев умел приводить в движение эти таинственные силы, ключа к которым у меня не было.
Однажды, по окончании репетиции, которую он наблюдал из ложи, проходя мимо меня, он бросил мне несколько слов по поводу моего исполнения Эхо. „Не подпрыгивайте, как легкомысленная нимфа. Я вижу скорее изваяние, трагическую маску, Ниобею“. И, подчеркнув последние слова, он пошел дальше.
Мое ошибочное толкование Тамары, от которой в отчаянии я едва не отказалась, вызвало специальный визит ко мне учителя. „Невыразимое есть сущность искусства, – сказал он. – Достаточно бледного лица и сдвинутых в одну линию бровей“.
Это было все, но этого было достаточно, чтобы я в один миг поняла Тамару.
Я считаю милостью судьбы знакомство с Дягилевым, милостью, но не настоящим счастьем, так как хотя он и мог удалить все препятствия с вашего пути, в то же время он был одним из самых фантастических организаторов. Выбрать его своим кормчим – это означало бы отказаться от душевного спокойствия». Действительно, Карсавиной пришлось не раз отказываться от душевного спокойствия из-за Дягилева и наперекор своей воле исполнять его волю.
«Я дошла до того, что стала бояться телефона, – говорит она, – так как нелегко было сопротивляться настойчивости Дягилева. Он доводил своего противника до изнурения, не логикой своих доводов, а простым давлением на волю и своим ужасным упорством. Ему казалось естественным, чтобы все уступало ему… Это была непрерывная борьба между нами. Увещевания с его стороны и напрасные доводы с моей стороны: все кончалось обыкновенно победой тирана».
Анна Павлова
