«Я была далека от того, чтобы предвидеть, какие перемены произойдут в моем существовании днем, когда, сидя в своем маленьком салоне, ожидала Дягилева. В ту пору я была замужем и имела свой очаг. Красный плюш моей квартиры носит провинциальный отпечаток, сказала я сама себе, разглядывая свою обстановку. Китайский фарфор из Дрездена, первая безделушка, которую я сама купила, была единственной вещью, позволявшей догадываться о моем вкусе. Я ее переставила с этажерки на пианино; ей более подходило быть там, где она была раньше, хотя там и была менее заметна. Я ее переставила обратно на этажерку. Пробило шесть часов. Дягилев должен был быть в пять часов. Мое возбуждение усиливалось, не потому, чтобы меня так волновал проект, который он должен обсуждать со мной; мое переживание было совершенно иное – я стыдилась красного плюша и беспокоилась о том, что может обо мне подумать такой эстет, как Дягилев… Он должен был приехать с официальным визитом для заключения контракта. Я еще не знала его неточности, поразительной даже для русских. Я почти отказалась от мысли его увидеть, когда заметила его карету, остановившуюся у моего подъезда (Дягилев никогда не ездил в открытом экипаже из боязни заболеть[72]).
Мои окна выходили на реку и на всегда пустынный Петровский парк, восхищавший меня своим лесным пейзажем в самом центре города.
Старуха-прислуга, грубо перековеркавшая имя визитера, которого она ввела в гостиную, заставила меня покраснеть. Дягилев мне объяснил, что его задержало собрание, на котором обсуждались разные артистические вопросы.
Тут я впервые познакомилась с лихорадочной деятельностью этого человека. Шли приготовления макетов декораций, рисунков костюмов и разрабатывались постановки спектаклей кружком артистов и музыкантов. Дягилев только что вернулся из Москвы, где он пригласил Шаляпина и других выдающихся артистов.
„Мы заручились высоким покровительством великого князя Владимира, и нам дают субсидию, – сказал он с удовлетворением. – Кстати, я вам пошлю сегодня вечером ваш контракт, подписанный мною; впрочем, сегодня у нас понедельник… тяжелый день. Я пришлю его вам завтра“, – сказал он, покидая меня.
Заходящее солнце осветило красный плюш и придало ему гранатовый отблеск. На мне было парижское платье. Я поддерживала разговор с легкостью, которая мне казалась совершенно светскою, и не выдала своей нервности в присутствии человека, который меня пленял и смущал одновременно.
В распоряжение Дягилева был дан Театр Эрмитажа, где мы и начали репетировать. Во время антрактов придворные лакеи разносили чай и шоколад. Внезапно все репетиции прекратились…»
Что же произошло? Почему же репетиции в Театре Эрмитажа вдруг прекратились? – Умер постоянный покровитель дягилевских начинаний великий князь Владимир Александрович и… Дягилев обидел Кшесинскую, которой он больше всего был обязан получением субсидии. Сергей Павлович хотел возобновить «Жизель» для Анны Павловой, а великолепной Кшесинской предложил только небольшую роль в «Павильоне Армиды». Произошло бурное объяснение двух горячих и диктаторских натур – объяснение, во время которого «собеседники» бросали друг в друга вещи…
У Дягилева были отняты субсидии и высочайшее покровительство. И с тем, и с другим Дягилев, имевший уже солидные связи в Париже и друзей, на помощь которых он мог рассчитывать, сравнительно легко примирился, – гораздо тяжелее стало для него положение, когда у него отняли и Театр Эрмитажа, и костюмы, и декорации Мариинского театра. Начались придворные интриги, о которых красноречивее всего свидетельствует следующее письмо одного из великих князей государю:
«Дорогой Ника,
Как и следовало ожидать, Твоя телеграмма произвела страшный разгром в дягилевской антрепризе, и, чтобы спасти свое грязное дело, он, Дягилев, пустил все в ход, от лести до лжи включительно.
Завтра Борис у Тебя дежурит. По всем данным он, растроганный дягилевскими обманами, снова станет просить, не о покровительстве, от которого тот отказался, а о возвращении Эрмитажа для репетиций и костюмов и декораций для Парижа. Очень надеемся, что Ты не поддашься на эту удочку, которая, предупреждаю, будет очень искусно закинута, и не вернешь им ни Эрмитажа, ни декораций – это было бы потворством лишь грязному делу, марающему доброе имя покойного папа.
18 марта 1909 года».
