— Не один год. Мои лекции в Бостоне проходили успешно. В ту эпоху американцы восхищались литературным Парижем, Сен-Жермен-де-Пре. Скромно замечу, что, являясь его представителем, я к тому же свободно говорил по-английски и сам переводил свои романы. Некоторые из них появлялись в Соединенных Штатах еще до своего выхода во Франции. Меня стали приглашать регулярно. Один или два раза в год. У меня даже была возможность поселиться в США, в период экранизации моего романа
— Она никогда не приезжала в Европу?
— Нет. Думаю, перелет через Атлантику означал бы для нее разрыв с мужем. Океан являлся чем-то вроде границы между двумя измерениями. Хотя от Бостона до Лос-Анджелеса лететь по времени не дольше, чем до Парижа. Граница символическая и, в то же время, вполне реальная.
— А если бы она проявила инициативу?
— Не знаю. Этого так и не произошло. Я любил ее, но Розу я тоже любил. При этом наши с Элен отношения не мешали ей любить Герберта.
— Ее мужа?
— Да. Мы жили как бы вчетвером, только они об этом не знали.
— Как же это должно быть тяжело: надо постоянно лгать, и…
— Это правда. И мне, и ей было непросто. Но мы нуждались друг в друге.
— Для чего?
— Ну и ну! Для чего? Ах, если бы возможно было однозначно установить причину необъяснимых наших поступков! Я не знаю. У каждого из нас возникали вопросы о нашей жизни, о нашей работе, о наших супругах, о наших детях. Мы делились своими сомнениями и ободряли друг друга. Отношения наши были неким свободным пространством, тайным садом, где мы совместно владели всем: нашими телами, нашими тревогами, нашими вопросами, нашими ответами. Это было прекрасно.
— Отчего же не разделить свои сомнения с Розой?
— Именно оттого, что она сама является их частью.
— Как такое возможно?
— Знаешь, когда в двадцать пять лет твоя душа связывает себя обетом с другой душой, срок этого обета хочется считать бесконечным. Постепенно, живя вместе, души эти претерпевают изменения. Причем меняются они не всегда в том же направлении, не всегда с той же скоростью. И вдруг, однажды утром просыпаешься — а рядом чужая душа, которую твоя душа больше не признает. Наверное, это общее место, но что поделать, таково реальное положение вещей.
Марсьяль делает негодующее движение рукой:
— Конечно же, — говорит он, — так практически у всех, не правда ли?
Роже замечает тень, промелькнувшую во взгляде молодого человека. Он старается говорить нейтральным тоном:
— Полагаю, говоря так, ты имеешь в виду своего отца.
— И что из этого?
— Ничего. Просто ты страдаешь из-за расставания своих родителей.
Марсьяль не отвечает, впрочем, и вопроса-то нет. Он обхватывает колени руками, положив сверху подбородок, и смотрит сквозь слезы на маленький язычок пламени, надрывно догорающий в очаге. Роже выпрямляется.
— Я еще заварю чаю.
Роже встает, предоставляя юноше возможность выплакаться. Марсьяль это улавливает, но не желает давать волю своим чувствам. Он, в свою очередь, встает и подбрасывает в камин полено. Раздувает огонь. Пламя, потрескивая, набирает силу. Чем отличается история Роже от истории его отца? Роже не попался с поличным, только и всего! Выходит, жизнь — всего только череда предательств, совершаемых тайком? Разве не существует запрета на предательство? Или главное — просто не быть уличенным? Как далек этот мир от иллюзий и благородных намерений, в соответствии с которыми хотелось бы жить Марсьялю.
Роже возвращается с дымящимся чайником. Он садится, обращает внимание на появление нового полена.
— Ты в порядке?
— Да, просто я задумываюсь, кем мне стать в будущем.
— И кем же?
— Колеблюсь, никак не выберу между евнухом и монахом-траппистом. То ли кастрация, то ли уединение.
— Ответ напрашивается сам собой! Для достижения успеха, начни с одного, и неизбежно придешь к другому. Так что попробуй стать обоими сразу!
Они смеются, глядя друг на друга. Роже наливает чай в пиалы и рассказывает забавную историю про одного кюре, которого собратья лишили духовного сана, и он стал психоаналитиком. Отныне он на всю жизнь обречен выслушивать исповеди про сексуальные страдания своих пациентов.
— Скажи-ка мне, Роже…
— Да, мой юный друг.
— Если бы эта… «американская подруга» оказалась мужчиной. Вы бы тоже оказались в постели?
— Нет. Так сложилось, что я не гомосексуалист. Интересно, что ты задаешь мне подобный вопрос.
— Почему?
— Представь, Элен часто спрашивала меня о том же. «А если бы Герберт снял трубку в тот день?» «А если бы пришла не я, а он?»
— Не кажется ли тебе, что, в конечном счете, она предпочитала твою дружбу твоей… любви?
