Как и во времена более серьезных поисков, по утрам он делает звонки, а после обеда назначает встречи. Чаще всего, он просто звонит снизу, у входа, и просит повторить по переговорному устройству сведения о предоставляемых услугах и ценах. Иногда он поднимается до самой квартиры. Ему открывает дверь женщина — то пожилая, то изуродованная, то обкуренная, то безобразная, то поблекшая, то больная. Порой та, в ком все эти несчастья сочетаются. С этими созданиями жизнь обошлась куда хуже, чем с ним. Дальше разговора дело обычно не заходит. Больше всего ему нравится процесс ожидания. Там, стоя за дверью, он трепещет: вот-вот откроют, сердце бешено колотится, воображение бьет ключом. Часто он задает себе вопрос, не испытывают ли то же самое стоящие по ту сторону двери. Кем окажется он — юным красавцем, старым уродом, похотливым толстяком, жестоким извращенцем, отцом семейства?
Он так и не решается спросить. Ни одной не задает такого вопроса. Доходя до последней из намеченных им стадий, следующего шага он не делает — вежливо отказывается от предложенных услуг, обещает вернуться, говорит, что вечером у него будет больше времени. И, естественно, ничего не предпринимает. У него совсем нет денег. Только однажды хозяйкой квартиры оказывается молодая очаровательная женщина, улыбчивая и красивая. Пока не отмеченная стигматами своей профессии. И тогда он осмеливается попробовать. Заказывает особый массаж, самый недорогой, без фелляции, так, чтобы, по их выражению, кончить «вручную». И просит у нее только об одном — пусть она будет с ним мила, больше ничего. Изливается он очень быстро, в платок, стараясь заглянуть девице в глаза — той же совершенно на него наплевать.
Жан Ноэль боится спида. В первую очередь, из-за последствий для жены и для детей. Поскольку считает, что собственная его жизнь утратила всякое значение. Он стал бесполезен.
— Здравствуйте. Что вы предлагаете?
Так и проходят его дни.
Неизменно-потертые теннисные шорты, майка сомнительной свежести, рекламная фуражка, гордо выставленная напоказ, кожа, отгравированная солнцем, — таков Жан Паскаль, живой архетип южанина — он по-товарищески открыт, говорит громко и всегда прав. Трудно представить внешность, более типичную для Сен-Сир-сюр-Мер. Летом он подбрасывает шар к цели, играя на площадке, неподалеку от порта Ла Мадраг, и туристы в восхищении от его говорливости и широких жестов. У добродушного шестидесятилетнего пузана с редкими жирными волосами на все есть свое мнение, и он никогда не упустит возможности его выразить. Не считая короткого пребывания в Марокко, на действительной военной службе, он никогда не выезжал за пределы своего родного Вара. Жан Паскаль всегда громко и вслух недоумевает, зачем метеорологическая служба передает сводки о погоде в Дублине, Бонне или Москве.
— Кого это волнует! Так им и надо, этим большевикам, пусть себе ходят с отмороженными задницами!
Пятнадцать лет назад жена его скоропостижно умерла от рака. С тех пор он вел совместное хозяйство с Жюстиньеной. Она занималась торговлей в порту, связь их была общеизвестна. Кончина той, которую он все еще называл «законной», явилась для него поводом обнародовать их отношения. Два или три приятеля сочли, что он слишком поторопился, немного подулись на него, за рюмкой анисового ликера, и постепенно все утряслось. За исключением разве что дочери, от нее никаких известий после того, как она «уехала завоевывать Париж». Дети всегда неблагодарны. А в целом, между телевизором и партиями в шары с приятелями, жизнь прекрасна под солнцем — особенно под сенью ветвистых сосен, простирающихся над домом, составляющим предмет его гордости.
Если не считать того, что с сегодняшнего утра Жюстиньене вдруг все надоедает.
Она пилит его за неаккуратность, за дверцу пляжного домика, которую он никак не починит, за его манеру ставить ноги под стол и смотреть сквозь то, что лежит сверху, за нахлобучки, которые она терпит от него из-за всякой ерунды, не говоря уже о том, что он не любитель окунаться в воду — и вообще, за целую неделю он так и не сменил носки! Как ей все обрыдло! Неужели она заслужила такое, она, отдавшая ему лучшие годы! Она уедет к своей сестре в Марсель! Хватит с нее! Пусть сам выкручивается!
Быстро уложив чемодан, Жюстиньена перед уходом начинает сожалеть о своей выходке, говоря, что все еще любит его, и что он должен исправиться. У него будет возможность поразмыслить, пока она поживет у сестры. Жан Паскаль смотрит, как она пешком, с чемоданом в руке, направляется к остановке автобуса, идущего в сторону вокзала.
Бросить его, в таком возрасте! «Исправиться»? Нет, но подумать только, кого она из себя корчит? Вот уже пятнадцать лет, как он ее содержит — и на тебе, спасибо! Да он пошлет ее куда подальше, даже глазом не моргнув. Он мечет громы и молнии, брюзжа и разражаясь бранью, затем вышвыривает в окно барахло, которое она оставила в их спальне.
Ах, так! Я ей покажу, этой старой кляче!
