— Вот никогда бы не подумал, что столько мокрохвосток мечтают ощутить всю прелесть плотницкого искусства. Пора мне заняться собственной переподготовкой.
— Раньше я и сам бы в такое не поверил.
— Ай-ай-ай! Жанжан! Сколько уже набирается…? Десятый раз, не меньше? Не считая тех, которые от тебя не подзалетают.
— Что ты на меня наезжаешь? У меня живучая сперма! Но я же всегда возвращал тебе долг.
— Речь не о том! Конечно, я тебе дам, но… Рано или поздно у тебя будут большие неприятности! Обязательно! Вдруг Мартина что-то заподозрит. Нарвешься на какую-нибудь цепкую бабенку, начнет тебя шантажировать, почему бы нет?
— Именно из-за Мартины я и прошу тебя одолжить мне деньги. Она держит все счета в своих руках! Если она увидит дыру в 3000 франков, почти… черт, не знаю сколько будет в этой проклятой валюте!.. Плохо представляю, как ей объяснить, что это на аборт одной из моих стажерок!
— Ну, не знаю. Заведи себе отдельный счет. У меня уже сто лет такой!
— У вас с Франсуазой каждый завел себе свой счет с самого начала. А если мне взбредет в голову этакая блажь сейчас, она сильно насторожится…
— Хотя ведь так гораздо практичнее! Ну, ладно, хорошо… Только будь поосторожнее, хрен поганый!
— Чтоб я сдох! Ну что? Могу я рассчитывать на тебя или нет?
— Завсегда.
— Ты ничего не ляпнешь Франсуазе!?
— Ты за кого меня держишь? Ясный перец, нет.
Девяносто три весны отзвенели у изголовья этой кровати, занимающей почти всю тесную каморку, в которой сейчас плачет Онорина. Что нового сообщит ей очередной день рождения о мире, в котором она перестала что-либо понимать? Единственное, чего ей хочется, — умереть. Уснуть и больше не просыпаться.
Может, когда она умрет, Жан Сильвио будет, наконец, счастлив? Может, он бросит пить? При мысли о сыне она вздрагивает и выпрямляется. Ей страшно, в доме сына она ощущает себя затворницей, выходить на улицу ей стоит больших усилий, на которые она уже почти не способна. На содержание этой хибарки уходит вся ее пенсия. Квартплата, газ, электричество, телефон, налоги — все на ней. Сын и его жена раз в месяц делают закупки в большом торговом центре, в пригороде, Жан Сильвио считает, что этого вполне достаточно. Более того, часто говорит:
— Старухе все равно делать нечего. Пусть сдвинет с места свою задницу!
Она давно не водит машину. И вот уже несколько лет с трудом держится на ногах. Магазинов в их квартале нет, дорога от дома до ближайшего супермаркета бесконечно поднимается вверх. Отдел бакалеи какой-то неухоженный, все очень дорого, заведующий уже второй раз с февраля месяца обдуривает ее с деньгами. Два раза он старался ее запутать с этими проклятыми монетами евро! Спускаться оттуда — опасно, а подниматься на холм с полной кошелкой — изнурительно. Это как экспедиция в несколько этапов, надо восстанавливать дыхание и усмирять биение сердца, едва оно бешено заколотится. Она пожаловалась Жану Сильвио, что ей все здесь далеко, что она чувствует себя угнетенной, словно пленница. Лучше бы она помалкивала. На следующий же день своим большим фломастером-маркером он испортил картины, которые она нарисовала за последние годы, еще до того, как у нее начали дрожать руки. Картин было семь, именно в семи домах прожила она самые счастливые свои времена, ей хотелось запечатлеть свою жизнь на полотне, пока ее окончательно не покинула память. Жан Сильвио яростно, невыводимым фломастером, исчертил решетками каждое окно, изображенное на ее полотнах. Она попыталась сверху наложить слой краски на одну из решеток, но чернота опять проступила.
Она вспоминает все дома своей жизни, отныне заштрихованные сыном черными решетками. Дом ее детства. Дом, который они снимали с Октавом, сразу после их свадьбы. Второе их жилище появилось после того, как он нашел работу, там родился Жан Сильвио. Дом, который они купили, и где выросли Жан Сильвио и его младший брат. Дом Фабьенны, ее единственной настоящей подруги, уже умершей, у которой она жила, чтобы быть поближе к больнице, где от рака легких умирал Октав. Он, никогда не выкуривший ни одной сигареты! Два дома Мориса, один городской, другой загородный. Мориса, которого она встретила после смерти Октава, и которого Жан Сильвио, при всяком удобном случае, осыпает бранью прямо ей в лицо, несмотря на то, что два года назад тот умер.
— Обманывать Папу с этим боровом! Денежки, которые по праву принадлежат мне, ты подсунула ему! Он хорошо тебя пропихивал, представляю… Ты у него сосала? Уверен, что сосала, вот сука! Но и это его не спасло, все равно сдох! Так ему и надо, этому гаду!
Непристойные тирады неизменно завершаются энергичным размахиванием руками, и Онорина опасается, как бы он ее не ударил. Говорить такое своей родной матери! Вот еще одна причина, по которой каждый вечер, едва она остается одна в своей постели, ей хочется умереть.
