Она не знает, что Жан Сильвио беспрестанно жалуется брату на то, во сколько им обходится старуха, и не только в финансовом отношении. Он выдумывает истории о ее злобности, о ее капризах, о ее скупости, о ее забывчивости и рассеянности, о ее стремлении болтать невесть что. Она прекрасно понимает, о чем они мечтают: отдать ее под государственную опеку. Так произошло с Фабьенной. Ее дети тоже все у нее отняли. И чтобы не тратить деньги на дом для престарелых, затаскали ее по больницам. И какое тут правосудие! По поводу судей Онорина часто размышляет о том, о чем недавно услышала по радио. Один судья рассказывал, что в случае кончины престарелых людей, расследование почти никогда не ведется. Он разъяснил это, совсем не остерегаясь последствий, в передаче, касающейся самоубийства молодых. Отчего подобный довод показался ей еще более весомым.
— Ну ты откроешь или нет, старая сволочь! День рождения у тебя или нет! Сейчас я устрою тебе такой праздник…
На этот раз, да. Она откроет.
— О Розе ты рассказывал мне совсем немного.
— Ах, Роза. Моя милая Роза. Что тебя интересует?
— В общем, ничего… Просто подумал, что мы слишком много говорили об Элен.
— Тебе хочется побольше узнать о Розе?
— Да, наверное! К примеру, ты мне как-то заявил, что судить о человеке нужно лишь выяснив, как он поступал со своей кровью, со своей спермой, со своим потом и со своей слюной. Ты помнишь?
— Да, очень хорошо помню.
— С обеими ты разделял все, кроме крови, так ради кого из них ты бы ее пролил, в случае гипотетической войны, если бы тебе вдруг пришлось выбирать?
— Вопрос надуманный, и ответ на него неизбежно приведет к софизму. Однако, придерживаясь твоей же гипотезы, безусловно, ради Розы.
— Значит, ее ты любил сильнее?
— Она мать моих детей.
Марсьяль на миг погружается в молчание.
— А вы с Розой вместе занимались практиками дао?
— Изредка я пытался. Но, сказать по правде, безрезультатно.
— Почему?
— Думаю, мы не испытывали в этом потребности. К тому же познакомился я с ней и полюбил ее еще прежде, чем пришел к этой практике. Отношения наши сложились вне этого. И тем не менее, вместе мы составляли единое целое. Два существа, слитые в одно. Конечное состояние, весьма приближенное к тому, чего мы достигли бы от практики в паре. Возможно, у нас не возникало необходимости искать в чем-то другом то божественное, которое мы уже реализовали на ином уровне. В форме двух чудес: Жюльетты и Сильвена.
— Твоих детей?
— Нет! Наших! Сами дети, в свою очередь, совершили новые чудеса. Мы стали бабушкой и дедушкой. И судя по тому, что мне сообщили, скоро я стану прадедом. И так далее. Пусть чудо это повторяется бесконечное число раз миллиардами мужчин и женщин, от этого оно ничуть не перестает оставаться чудом.
— Как ты растроган. Это так важно для тебя?
— Еще как! Первостепенно важно! Откинем в сторону выживаемость человечества, хотя и это не такая уж мелочь. Мои дети помогли мне так сильно вырасти, что тебе даже не понять насколько, пока не наступит твой черед это испытать. Естественность детей, их непроизвольные реакции, их любознательность служат мощнейшим рычагом для моделирования наших поступков. И мы, безусловно, должны как можно дольше сохранять в себе неосознанное детское простодушие. Для нас, взрослых, в этом шанс и источник счастья.
— Я не понимаю. Разве не родители моделируют своих детей?
— Родители и дети взаимодействуют. С матерью, наверное, еще с первых секунд, едва в ней зачинается жизнь. Настроение детей — мощный показатель расположения духа родителей, сколько бы они ни старались это утаивать. Лично я невероятно многому научился у своих детей, даже когда они были младенцами.
— Чему, например?
— В первую очередь, воспоминаниям о собственной своей детской непосредственности. Когда родилась Жюльетта, мать моя еще была жива. Она приходила в восторг от сходства моей дочери и своего сына, в данном случае, меня. Мать могла перемещаться на тридцать пять лет во времени, благодаря чему я мог черпать в тайниках своей памяти то, что было в ней глубоко запрятано. Из таких неосознанно забытых мгновений всплывало ощущение собственной моей сущности. И писал я тогда так, как никогда прежде не писал. И то, что рождалось из-под моего пера, казалось мне необычайно близким истинному моему естеству.
— Ты имеешь в виду книгу
