Кровать эту ей вообще не хотелось бы покидать. Даже ради того, чтобы поесть. Вернее, ради того, чтобы поесть — в особенности. Как ужасны все эти трапезы! Жует Онорина медленно, из-за плохо пригнанной искусственной челюсти, которая доставляет ей боль. Надо бы ее сменить, но у нее нет ни гроша. Онорине кажется, будто она постоянно кому-то мешает и кого-то беспокоит. Если ей приходится отказываться от блюда, зная, что оно ей не подходит, все вокруг начинают качать головой, рассуждать и закатывать глаза. Тогда она берет чуть-чуть, даже если не сможет переварить эту пищу, даже если потом всю ночь у нее будет болеть живот.
— Ешь! Ты несешь вздор, зачем тебе знать, сколько это стоит!
При мысли о еде, Онорина вспоминает — завтра день получения выписки из банковского лицевого счета. Долгое время ей не присылали выписок на этот счет. Остаток давным-давно уже на нуле. Но Жан Сильвио нашел старую чековую книжку и все потратил, подделав ее подпись. Потребовалось заделывать бреши, следовавшие одна за другой. Онорина опустошила свою сберегательную книжку А,[7] продала несколько акций, остававшихся у нее от мужа, уплатила долги по всем счетам. Только бы у Жана Сильвио не было денежных затруднений, на это ей ничего не жалко! На сегодняшний день у нее не остается ничего, кроме семейного дома ее отца. Ей принадлежит право пожизненного пользования, и она сдала дом в аренду, в дополнение к скудной пенсии, унаследованной от Октава. Но и арендная плата не ускользнула от внимания Жана Сильвио.
— Это цена за то, чтобы каждый день терпеть твою рожу!
Она любит старые стены родительского дома. О каждом уголке темного старинного сооружения у нее сохранились воспоминания. Жан Сильвио хочет выставить двух жильцов, чтобы самому занять дом и больше не платить за квартиру. Он никогда не говорит о том, что возьмет ее вместе с ними. Наоборот, с каждый днем все настойчивее заводит разговор о доме для престарелых. Онорина не хочет в это невеселое заведение, выход оттуда только один — прямо в гроб. Умереть она хочет, да. Но у себя дома, пусть в этой бездушной комнатенке, вдали от всего, что ей дорого. Хотя там, в доме для престарелых, Жан Сильвио, наверное, не решился бы устраивать эти невыносимые сцены. Она порой не понимает, что стоит за его воплями и приступами ярости. И задумывается — не потерял ли он просто-напросто рассудок. Вчера он схватился за ружье. К счастью, дети были в парке, с Надин. Он всегда старается устраивать ей сцены, когда они одни. В паническом страхе перед ружьем, она в точности так и не поняла, куда он хотел направить его — на нее или на себя самого. Ах, как ему не терпится заложить семейный дом! Он предполагает взять заем, ничего не сказав своей жене. Она прекрасно знает, зачем! Стоит Надин отвернуться, он тотчас прыгает в машину и несется в бар.
— Иди домой, Мама, — вот что сказал он ей после проведения этой операции. — Там ты успокоишься, о тебе позаботятся…
Второй ее сын советовал ей соглашаться, вторая невестка не переставала повторять, как ей повезло, что один из ее детей берет на себя заботу о ней, такое встречается не часто. Они не смогли бы взять ее в свою парижскую квартиру, там нет отдельной комнаты даже для малыша. Время от времени, когда дома никого нет, Онорина подходит к телефону. Когда звонят парижане, она старается донести до них правду, пусть понимают, что не все идет так, как надо. Но они очень далеки от ее проблем. Слушают ее краем уха, вяло отвечая: «Ну да, Мама» думая про себя: «Бедная старуха»!
