Марья, подоив корову и поставив подойник в сени, лепила снежки и, смеясь, бросала их в штабс-капитана. Девушка она была крепкая, румяная, веселая и бойкая. На вопрос Василия Андреевича, зачем они его спасли, отвечала, улыбаясь, что мужиков в деревне нету, да и все кривые, да косые, да рябые, а тут такой красавец, «охвицер» — как такого не подобрать было. Вот вылечится и женится на ней, и будут ее тоже звать «ваше благородие». Василий Андреевич только улыбался, смеяться в полную силу было больно.
— Ну, Марья Иванова, выбрала себе муженька, немощного.
— Да не Иванова я, тятьку Иваном кличут. С войны жду, и деда ждет, а нету его все. А фамилия наша Мартюшевы. Мамка в прошлом годе преставилась от лихорадки, деда свез ее в Ныроб к фельшару, да фельшара не было, уехал, а мамка уже померла. Вот остались мы, я да Колька. Деда все в тайге жил, а как мамка умерла — к нам переехал, пока тятя не вернется.
Василий Андреевич задумался. Начал вспоминать: «Так ведь звали моего унтер-офицера…»
— А деревня-то как называется?
— Наша? Семисосны.
— И много здесь Мартюшевых живет?
— Да, почитай, половина Мартюшевых. Деревня маленькая, сродственники почти все.
— А на войну много ушло?
— Все мужики и ушли. Сначала немного брали, а потом всех подчистую загребли. Только деда остался да еще пятеро стариков.
— А тяте твоему сколько лет было?
— Тридцать семь, как забрали. Остальные молодые ушли, он самый старый.
Василий Андреевич прикрыл глаза. Вот она, семья унтер-офицера Мартюшева, погибшего под Москвой на безвестном полустанке. По дороге домой. «Моих только не бросьте…» Где ж ему найти их? А они сами его нашли. Нет, не о том думает штабс-капитан: Варенька в тюрьме, золото в телеге, надо ехать, выручать ее, и уезжать. Вот еще немного оправиться, и уезжать. Василий Андреевич бросил взгляд на телегу, стоящую у забора. Из-под сопревшей соломы проглядывала холстина мешков.
Владимир Павлович Лукин, бывший комиссар Академии Генштаба, стоял и ждал на красивом крыльце дома, где располагался Реввоенсовет Третьей армии, расквартированный в Перми, на высоком камском берегу. Пара красноармейцев рядом. Так, на всякий случай, чтоб не убег комиссар. Кобура нагана была непривычно пуста, и это тяготило. Парамонова давно не было, отправили на фронт рядовым ближе к Уфе, прямо в боевые порядки. Больше о нем Лукин ничего не слышал.
— Давай, заходь, вызывают, — послышался голос красноармейца.
Лукин выкинул самокрутку, затер носком сапога, выдохнул и шагнул к двери. В кабинете сидели несколько человек. В самом центре бородатый, как старовер, командир армии, суровый большевик Рейнгольд Иосифович Берзин, которого Владимир Павлович видел впервые.
— «Комиссар Лукин, уполномочен Уральским областным советом на перевозку особо ценного груза. Груз не доставил до Москвы, спрятал. Чем подверг Советскую республику финансовой опасности, а врагу предоставил шанс получить дополнительную помощь», — зачитал бумажку человек, сидящий рядом с Берзиным.
Командующий армией подвигал бородой.
— Груз какой?
— Золото, товарищ Берзин.
— Много?
— Не могу знать, описи нет, вывозили в спешке.
— Золото достали из тайника, где он его спрятал?
— Так точно, товарищу Ленину доложили и отдали подробную карту, товарищи из Москвы золото достали и вывезли.
Берзин опять подвигал бородой.
— Ясно. Этого расстрелять — и точка. Займемся более неотложными делами. Нам приказано наступать на Екатеринбург, так что, товарищ Лашевич, доставайте карту, зовите командиров дивизий и начнем подготовку. Чего ждете? — кивнул бородищей на Лукина. Владимира Павловича увели.
В Особом отделе Лукина завернули: некогда, пусть ведут в Уральскую Чеку — там разберутся. Повели туда. Просидев некоторое время в подвале, импровизированной камере, Владимир Павлович был принят самим начальником, товарищем Лукояновым, бывшим слегка в подпитии и уже при Лукине употребившим стакан с прозрачным напитком.
— Ну-с, кто тут у нас, что тут? А, бумажка от Реввоенсовета, так-с, любопытно… Расстрелять! Интересно, вот даже две «с» написали, молодцы! А ты кто, товарищ? За что тебя расстрелять? — Федор Николаевич был явно в ударе после дозы алкоголя.
— Лукин моя фамилия, мой отец известный в Перми революционер, вы его позовите, он подтвердит!
— Ага, в Перми, известный. Что-то не припоминаю, милейший. Расстрелять, однако, вас положено, так что тянуть? Колчак скоро к городу подойдет — хана тогда нам, а вы, контрреволюционер, — нерасстрелянный. Нехорошо. Пашка!
В дверь кабинетика сунулась лохматая голова солдатика.
— Чаво, Федор Николаич?
— Ну-ка, позови сюда товарища Малкова.
— Дык бежать надоть, телефон не работает, едрить его…
— Ну так беги!
Товарищ Лукоянов налил еще немного прозрачной жидкости, подмигнул Владимиру Павловичу и выпил. Товарищ Малков пришел быстро: видать, недалеко было.
— Будешь рюмашку? — спросил его Федор Николаевич. Товарищ Малков кивнул, выпил, крякнул, пощелкал пальцами, но закуски на столе не было.
— Вот, привели гражданина, расстрелять приказано.
— Ну так за чем же дело стало? Сейчас позову Ляксея — и готово.
