— Ну, тогда вот, — Оборин выложил на стол наган, — не заряжен. Постарайтесь не попадаться на глаза никому. Второй раз я могу вас не спасти, донос лежит в штабе армии, да и на золото всегда найдутся охочие. И я бы не отказался. Но, памятуя о том, что мы вместе пережили на фронте, говорю вам: ступайте с Богом. Быстро и незаметно.
Оборин открыл окно кабинета, выходившее на Каму. Круглов вылез, путаясь в тулупе, и скрылся в белой зимней тишине пермских улочек.
Он шел на север. Спал в сугробах, надеясь, что замерзнет и умрет, но теплый тулуп и сыпавшийся снег спасали его. Ночью в лесу ему казалось, что воющие поодаль волки придут и растерзают его, но звери не приближались, лишь грустная песнь их холодила душу. Пару раз в сумерках, уже под Чердынью, в сосновых лесах, где мало подлесной поросли, привиделся Василию Андреевичу необычный волк. Он был большой, даже громадный, черно-серебристый, с выбеленными клыками и пронзительными глазами-лампочками. Он вышел из-за столетней сосны, посмотрел на Василия, высвечивая взглядом душу, стоял так долго, а потом ушел. И не раз еще приходил — просто смотрел и уходил в тайгу, оставляя Василия Андреевича наедине с его скорбными думами о том, каким бессмысленным стало отныне его бытие, как жаждет он смерти и страшится ее. После ухода волка всегда шел снег, стихал мороз, и клонило в сон.
Так добрался Василий до деревни Семисосны, где подхватила его Марья, втащила в избу, потом выпарила в бане, накрыла старыми отцовыми зипунами, напоила топленым молоком, накормила картошкой паровой. И остался он жить тут, посреди тайги, где не было, казалось, ни революций, ни войн, ни каких других катаклизмов, а были только он, Марья да еще горстка людей, затерявшихся во времени и снегах.
Только и до них эта напасть дотянулась. Марья умерла в двадцать втором от голода. Хлеба не уродились, до деревни добрался продотряд и изъял всю заготовленную солонину.
Василий Андреевич с дедом были в тайге, с осени ушли расставлять капканы, добывать дичь и ловить рыбу. Круглов вообще старался с заимки нос в деревню особо не показывать. Один из деревенских, Ванька Собянин, став начальником, пугал всех выданным ему револьвером и устраивал «совецку влась» на вверенной ему территории деревни, косо поглядывая на отставного офицера. Он и указал на дом Мартюшевых красноармейцам, а те уже выгребли из него все подчистую.
Вернулись Василий с дедом из тайги под Рождество, принесли Марье на праздник сосенку с шишками, две лосиные ноги да собольи шкурки, а она уж промерзла в выстуженной избе, свернувшись калачиком, прижав к себе братца Кольку двенадцати лет от роду: тот как жевал кору ивы — да так и заснул вечным сном с непрожеванной корой в посиневших губах. Изба стояла на отшибе, замело все, следов к ней не было.
Много в ту зиму в Семисоснах померло народу. Василий Андреевич с дедом похоронили Марью да Кольку. Дед по-староверски перекрестился на восток, прошептал губами молитву. Круглов же простоял, понурив голову, проклиная мир, Бога, которому молился дед, советскую власть и себя — за то, что до сих пор ходит по земле, попирая ее бесцельно, потому как ничего не добился в жизни, а только терял, терял и терял. Причем терял все самое лучшее, самое любимое, то, без чего нет жизни, а есть только бессмысленное прозябание.
Уже на заимке достал он из мешка свой револьвер, покрутил барабан с оставшимися четырьмя патронами, что завалялись в подкладке шинели и не были изъяты при аресте, взвел курок, приставил ствол к виску, закрыл глаза и, удивленно подумав, почему же он не сделал этого раньше, нажал на спуск. Наган щелкнул, и Василий Андреевич с неудовольствием осознал, что выстрела не было — осечка. Он взвел курок вновь, но сильная рука вырвала револьвер.
— Чего творишь-то, грешник? Тут книги святые лежат триста лет, убереженные староверцами от Никона, царя Петра и прочих исчадий ада, а ты самоубивство тут учинить захотел! Ну-ка, на колени, лоб об пол разбей, на восток оборотись, нечестивец! Молись Господу нашему Иисусу Христу! Молись хоть как попы поганые учили, все лучше будет. Прибрал Господь Марьюшку, ангелочка Кольку, сына мово Ваню — значит, так надо, такова его воля. Грешил я много, вот мне и испытания. И тебе испытания. Подумай, как грешил, проси у него прощения, может, даст он тебе избавление от мук. Молись! И не думай даже грех самоубивства брать на душу!
Дед для пущей доходчивости своих слов огрел Круглова по башке старой рукописной Библией в деревянном переплете, но после осторожно положил ее в тряпице обратно на полку над печуркой. Револьвер упрятал куда-то, и ружье свое не давал.
