В голосе мужчины звучало терпение, как будто он давно привык слушать ее тирады.
— Но у нас нет тюрьмы, дорогая. Нам пришлось отказаться от нее, когда ты пожаловалась, что из камер в подвале Правительственного дома плохо пахнет.
— Да, пожаловалась, и из них действительно плохо пахло, но камеры-то остались; и мой тебе совет — используй одну из них. Пусть этого человека посадят туда, пока ты не потерял то немногое уважение, которое питают к тебе эти тринидадские идиоты.
Сэр Бэзил поднял золотой лорнет, висящий на черной шелковой ленте, и удостоил Рори долгим и пристальным взглядом.
— Видимо, ты права, дорогая. Видимо, права.
— Конечно! — Поймав взгляд Рори, она приложила палец к губам, давая понять, что Рори не должен подавать вида, что знает ее.
Сэр Бэзил похлопал ее по руке и провел пальцами по ее коже. Она отодвинулась от его руки.
— Как ты прав, сэр, что согласился со мной. Ничего удивительного, что из тебя получился такой способный администратор. — Леди Мэри откинулась на сиденье, и экипаж укатил прочь.
Позже вечером, когда совсем стемнело, к клетке подошел взвод солдат под командованием сержанта; и они открыли дверь.
В грубоватых, но не лишенных почтительности выражениях Рори предложили выйти. Взвод сомкнулся вокруг него, и он зашагал вместе с ними по пустынной площади кратчайшим путем к Правительственному дому. Они провели его с заднего хода по каменной лестнице вниз к зарешеченной двери, которая со скрипом раскрылась, и Рори ввели внутрь. В конце узкого коридора он вошел в камеру. У стены, подвешенная на цепях, висела доска вместо кровати, но Рори заметил, что на доске лежал матрас, покрытый чистой простыней. На грубо сколоченном столе в оловянном подсвечнике горела свеча. На спинке стула висела пара чистых хлопчатобумажных панталон и рубашка. На столе стояла тарелка, покрытая глиняной миской, чтобы содержимое не остыло.
Заперев зарешеченную дверь, сержант ушел, не забыв приподнять шляпу и сделать почтительный кивок заключенному.
Сбросив с себя грязную одежду, Рори облачился в сухую и чистую. На полке под треснутым зеркалом он нашел расческу и увидел, что там же лежала и бритва. Но прежде чем воспользоваться ими, он повернулся к столу, приподнял миску и набросился на тарелку горячего мяса со специями и овощами. Он жадно ел, и пища, приятно согревая, оседала в желудке. Добравшись до кровати, он упал на нее и уснул, не обращая никакого внимания на старину Гарри, который, несмотря на треволнения Рори, снова требовал признания.
Всю ночь Рори проспал без сновидений тяжелым, наркотическим сном изнуренного человека. Сколько он спал, Рори не знал, но когда наконец проснулся и открыл глаза, то увидел ярко освещенную камеру, в которую свет проникал через высокое зарешеченное окно в толстой стене, заросшее диким виноградом. Почти бессознательно его рука стала шарить в поисках пульсирующей опухлости на теле и схватила ее со вздохом облегчения и удовлетворения. По крайней мере, эта проблема была решена, и тепло схватившей руки спровоцировало такие приятные фантазии что доказывало, что сила его полностью восстановилась. Рори лениво потянулся, а затем, опять открыв глаза, оглядел свою камеру, с трудом вспоминая, как она выглядела перед его усталым взором прошлой ночью.
Все было, как и вчера, только сейчас, когда стоял жаркий день, в камере было прохладно и пахло каменной кладкой и прелыми листьями. Он оттолкнулся и сел на кровати, потом перебросил ноги через край и встал, потягиваясь, высоко подняв руки над головой, и посмотрел на потрескавшуюся штукатурку потолка. Стены были каменными, блестящими от влаги и переливчатой слизи улиток, тянувшейся по замысловатому рисунку их тропинок. Кровать, стол, стул, железная решетка вместо двери и огромный висячий замок были точно такими же, как прошлой ночью. Рори заметил только одну незначительную перемену. На столе стоял поднос, накрытый чистой белой салфеткой, а миска, покрывавшая рагу, на которое он с жадностью набросился прошлой ночью, исчезла.
Рори снова почувствовал такой голод, что даже не потрудился умыться в ведре с водой, стоявшем на полу у самой двери. Он сел за стол, снял салфетку и увидел компот из свежих фруктов: спелых бананов, ананасов и манго, нарезанных дольками и посыпанных сверху тертыми кокосами с сахаром; буханку хрустящего хлеба и глиняный горшочек все еще теплого кофе. Но больше, чем к еде, больше, чем к умопомрачительному аромату свежего хлеба или к желанию смочить пересохшее горло глотком кофе, его внимание было приковано к тонкому золотому ободку с висячими украшениями, который лежал на тарелке рядом с хлебом. Это была серьга Альмеры, безделушка, которую он купил ей как-то на базаре в Сааксе. Рори вспомнил тот день, и волны ностальгии нахлынули на него. Он соскучился по Бабе, по глинобитному дворцу в Сааксе, по ночам в своем гареме с любой из красавиц, но больше всего — он взял серьгу, прислушался к еле слышному звону висюлек — по Альмере.
