— Отличная мадера. Давай пока не пойдем на работу, Рори. Посидим здесь в темноте и выпьем. Напиться не напьемся, а все равно на душе полегчает.
Рори протянул руку к кружке.
— За тебя, Тим. Как это сказал Старик Бастонада? Ах да. За тебя, моя любовница!
Солнце медленно садилось в море, кривой огненный шар касался вдалеке горизонта и висел в воздухе довольно долго, прежде чем вода поглотила его. Зеленые, розово-лиловые и багровые облака медленно превращались в перламутрово-серые, а голубая вода стала свинцовой с металлическим отблеском. Корабельный колокол ударил шесть раз, и, когда он затих, пронзительные звуки боцманского свистка собрали на палубе всю команду — чумазых, потных матросов в серо-коричневой, потерявшей цвет одежде. И как бы в противовес этой серости шканечный леер неожиданно расцвел яркими красками, когда появился капитан Спаркс в великолепном кафтане из красного генуэзского тисненого бархата, сверкающем золотыми галунами, в бриджах из белого тончайшего коленкора и в белых шелковых чулках. Черная треугольная шляпа, из которой торчало огромное желтое страусовое перо, восседала на его белом парике, который заканчивался сзади черной тафтяной лентой. Пара отделанных серебром пистолетов крепилась у голубого пояса, обтягивающего талию, а сбоку свисал кортик. За капитаном следовал Лизи, волоча за собой кресло из каюты Спаркса, которое он и поставил за леером.
Когда Спаркс удобно устроился в нем, подошел Мэттьюз, первый помощник капитана, и стал сбоку. Изысканным жестом Спаркс предложил ему свою глазурованную табакерку, затем, щелкнув пальцами, приказал Лизи принести графин новой мадеры и бокалы для себя и своего первого офицера.
Среди членов команды уже разнеслись слухи о дуэли, и все от бака до вант поспешили столпиться на средней палубе. Все предвкушали увидеть захватывающее кровавое зрелище, которое притягивало их грубые, жестокие души; никто не хотел пропустить представления, когда белая хорошенькая задница дружища Тима покроется красными рубцами, а этот Махаунд получит по заслугам, обязательно получит, потому что Тимми — не дурак подраться, заводила на баке. Это положение он завоевал собственными кулаками, и все знали о его способностях. Рори был бойцом неизвестным, и, хотя он выглядел здоровяком, все ставки делались на Тима.
За исключением второго помощника, рулевого и впередсмотрящего, в «вороньем гнезде» на мачте, все до единого собрались посмотреть схватку. Даже старик Стоут проспался и был тут как тут, ощущая небольшую слабость в коленях, но передвигаясь без посторонней помощи.
Рори, безукоризненно одетый в чистые белые парусиновые панталоны и свой синий жакет, шагнул с трапа, ведущего на шканцы, и стал по стойке «смирно». Все взоры обратились на него, пока толпа не расступилась и не появился Тим со стороны бака. Его приветствовали громкими возгласами, которых, естественно, не было слышно при появлении Рори. Тим ведь был одним из членов команды. И только Спаркс мог бы приветствовать Рори, но капитан был не в том расположении духа, чтобы приветствовать своего суперкарго.
Решетка люка над главной палубой была покрыта парусиной, чтобы получилось возвышение наподобие ринга, вокруг которого был натянут пеньковый канат, пропущенный через пиллерсы. Кузнечный горн вытащили из кузницы на палубу, Рори так и не смог понять зачем, и два длинных прута, раскаленных докрасна, лежали на углях горна. Споттсвуд и Стингер, два бородатых гиганта, отвечавших за невольничью палубу на обратном пути в Индию, стояли в противоположных углах окруженной канатами палубы, ухмыляясь толпе внизу, предвкушая интересное зрелище. Стингер сделал Рори знак подойти, и когда Рори запрыгнул на возвышение, Стингер угодливо поднял для него канат, чтобы он мог под ним пролезть. Тиму пришлось пролезать под канатом самому. Тим и Рори стояли на ринге в полном одиночестве, слушая комментарии команды. Слышались многочисленные выкрики в поддержку Тима вперемежку со свистом и насмешками в адрес Рори. Нельзя сказать, чтобы он был не популярен, но он был офицером, и этот поединок был не просто состязанием между Рори и Тимом, а противоборством между шканцами и баком. Спаркс дал команде накричаться всласть, и, когда наконец все затихло, он поднялся и оперся лениво одной рукой о леер, играя другой одним из пистолетов. Слова он произносил медленно, даже как-то отрешенно, но вся команда знала, что видимое безразличие указывало на самое раздраженное его настроение.
