Выходные я добровольно провел в офисе. Не ездил на пляж и ни на что не отвлекался, ведь мне предстояло на неделю остаться у руля редакции. Прошло больше двух недель, как я работал в «Мериал». Наступил вторник, последний рабочий день Билла перед отпуском. Мысли шефа были уже только об отдыхе, а мы с Мэгги упорно заканчивали проекты, чтобы презентовать их до его отъезда. К вечеру я закончил редактировать статью об итальянском дизайнере, но меня мучили сомнения и жутко хотелось посоветоваться с Мэгги. Нетерпеливо посмотрев на часы, я снова взялся за бумаги, но, вместо того чтобы сосредоточиться, начал прислушиваться к голосам в коридоре и стуку каблуков. Наконец я услышал уверенное знакомое постукивание шпилек, а уже через мгновение в дверях появилась счастливая Мэгги.
– Я закончила! Теперь материал точно готов к печати, – решительно заявила она, положив на стол синюю папку.
Я схватил ее и с любопытством пролистал готовые страницы с иллюстрациями о Пьере.
– Ты уверена? А тебе не кажется, что цветное фото здесь смотрелось бы лучше?
– Оно здесь совершенно не к месту. Ты о чем, Ник? – завелась Мэгги. – Я столько времени с придирчивостью изучала материал. Посмотри, а лучше прочти… Я пишу о Пьере… о времени, когда он… – Дальше я уже ничего не слышал, а любовался горящими зелеными глазами, изящными жестами и следил за тем, как вздымается ее грудь. Мэгги была перфекционисткой по натуре и ужасно не любила, когда ее работу критикуют, ведь она выполняла ее с такой самоотдачей, что даже самый въедливый критик не нашел бы, к чему придраться.
– Ты так считаешь? – улыбаясь, спросил я, сдвинув при этом брови. По моему насмешливому взгляду и хитрой улыбке Мэгги догадалась, что я шучу.
– Ну Ник! Я тут распинаюсь, а ты, значит…
– Не кипятись! – прервал я, все еще веселясь. – Я всего лишь пошутил. На самом деле очень ждал тебя. Садись, мне нужен твой совет.
– Так что насчет фотографии? – растерялась Мэгги.
– Все замечательно, не вздумай ничего менять. Держи! – Я протянул ей несколько листов. – А вот насчет своей статьи сомневаюсь. Прочти, пожалуйста.
– Ты уверен? А если и мне теперь захочется пошутить? – она кокетливо приподняла брови. Я не выдержал и рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать: за короткое время Мэгги удалось сразить меня своей внутренней красотой, излучающей нечто интимное, опасное, присущее только ей и никакой другой женщине.
Она села в кресло и принялась изучать статью. Я занервничал и, поднявшись с места, обошел стол. Опираясь о столешницу, я опустил взгляд на кончики своих туфель и пристально рассматривал их. Тишина казалась мне невыносимой. Я не выдержал и посмотрел на Мэгги. Она продолжала читать, и тут я заметил, что ее темп замедлился. В душе дрогнуло: неужели что-то не так? Несмотря на большой опыт в Майами, я боялся ошибиться, ведь в «Мериал» я еще новичок.
– Ну как?
– Хорошо! Не ожидала, что так быстро справишься с первым заданием.
– Брось, всего лишь написал статью. По дизайнеру информации валом. Не нужно добывать, как тебе с Пьером.
– А эти наброски моделей, – восторженно прошептала она и ошарашенно подняла на меня глаза. – Они будто живые, кто их нарисовал?
Я умолчал о своих способностях к рисованию, поскольку не был уверенным в себе художником, влюбленным в свое искусство и владеющим им в совершенстве. Мое неустойчивое вдохновение беспрестанно колебалось в поисках чего-то настоящего, я быстро воспламенялся и так же легко остывал, но если находил то, что действительно могло воодушевить, кидался к холсту и начинал рисовать.
– Ну что ты, это всего лишь мелкие штрихи, – усмехнулся я.
– Ничего себе. Ты невероятно талантлив, Ник!
– Брось, – смущаясь, ответил я, но она продолжала заинтересованно изучать наброски. На мгновение мне показалось, что эскизы ей нравятся даже больше моей статьи.
– Так, значит, ты рисуешь, – продолжала допытываться Мэгги.
– Очень редко, – сдвинув брови, уклончиво ответил я.
– Ник, ты не перестаешь меня удивлять! – воскликнула она, и ее восхищенный взгляд задумчиво заскользил по моему лицу. Но спустя мгновение она спохватилась: – Уже шесть! Нужно еще с Биллом согласовать проект.
Схватив синюю папку со стола, она побежала к дверям.
– Встретимся вечером на бревнах! – прокричал я вслед.
После ухода Мэгги воспоминания против воли нахлынули на меня и увлекли в далекие размышления о творчестве: как я с живым азартом стоял у холста и любовался первыми удачными штрихами. Когда-то одной из самых любимых и дорогих мне работ была картина с изображением женщины. Бесспорно, лучшая из того, что мне удалось создать, ведь я сумел запечатлеть на холсте нечто неуловимое и непередаваемое в ее лице – скрытую загадку и некую тайну. Ее дьявольская красота погубила не одно мужское сердце, и мое в том числе. Одержимый, я бредил ею, с ревностью прятал картину от лишних глаз и только в горькие минуты слабости, отчаяния и боли доставал портрет и любовался ее совершенным лицом и телом. Но настолько же несовершенна была ее душа – неискренняя, изменчивая и безрассудная[5].
