Кладовая вовсе не была обычной кладовкой. Это был небольших размеров зал. По периметру выстроились полки с обувью всех размеров, оттенков и стилей: дюжины туфель всех мастей, сапог, балеток, шлепанцев, босоножек, ботинок — рай для помешанных на моде. На встроенных и просто задвинутых в угол стеллажах хранилось немыслимое разнообразие чулок, колготок, носков, бюстгальтеров, трусиков, комбинаций и корсетов. Нужна последняя новинка — поддерживающий бюстгальтер от Ла-Перлы леопардовой расцветки? Посмотрите в кладовой. Ажурные колготы телесного цвета от Диора? Спросите там же. В глубине зала выстроились стеллажи с аксессуарами; одно лишь количество хранящихся на них единиц товара, не говоря уже об их стоимости, было ошеломляющим. Авторучки. Дорогие украшения. Постельное белье. Шарфы, перчатки, лыжные шапочки. Пижамы. Накидки. Шали. Канцелярские принадлежности. Цветы из шелка. Шляпы — множество шляп. А уж сумки! Сумки! Хозяйственные и спортивные, рюкзаки и саквояжи, объемистые сумки через плечо и маленькие сумочки-косметички, сумки-конверты, сумки-сундучки — все с эксклюзивными ярлычками и ценниками, цифра на многих из которых превышала месячный доход рядового американца. И все свободное пространство комнаты занимали вешалки с одеждой — они были составлены так тесно, что между ними невозможно было пройти.
Итак, в течение дня Джеффи пытался хоть немного расчистить кладовую, чтобы освободить место для примерки, и вытаскивал все вешалки в коридор. Я не видела ни одного посетителя нашего этажа — будь то писатель, курьер, стилист или просто чей-нибудь друг, — который бы не встал как вкопанный, глазея на эти коридоры от-кутюр. Иногда вешалки подбирались по экспозиции (Сидней, Санта-Барбара), иногда — по конкретному предмету (бикини, юбочные костюмы), но чаще всего это была просто беспорядочная мешанина очень дорогой одежды. Непосвященные останавливались, глазели, трогали пальцами шелковистый кашемир или прихотливую вышивку на вечернем платье, но лишь наши местные трескуны, ревниво следящие за «своей» одеждой, знали абсолютно все о каждой выставленной тряпке.
— Мэгги Райзер — единственная женщина в мире, которая может позволить себе надеть такие капри, — объявила Хоуп, ассистентка отдела моды, чей «чудовищный» вес составлял 55 килограммов при росте 185 сантиметров. Громко вздыхая, она прикладывала брючки к своим ногам. — В них моя задница будет выглядеть еще больше, чем на самом деле.
— Андреа, — позвала меня ее подруга, девушка, с которой я была мало знакома — она занималась аксессуарами, — скажи, пожалуйста, Хоуп, что она вовсе не толстая.
— Ты не толстая, — рассеянно сказала я.
Я сэкономила бы массу времени, если бы вышила эти слова у себя на блузке или — еще лучше — вытатуировала бы их на лбу. Мне так часто приходилось уверять своих коллег в том, что они вовсе не толстые!
— Господи, да ты посмотри на меня! У меня вообще нет талии! Я просто чудовище!
Лишние калории не находили себе места в их телах, зато занимали все их мысли. Эмили клялась, что ее бедра «толще, чем дубовые пни». Джессика была уверена, что у нее «жирные, трясущиеся мышцы», как у Розанны Барр. Даже Джеймс рассказывал, как однажды выходил из душа и его ягодицы показались ему такими огромными, что он стал подумывать о липосакции.
Сначала на сотни тысяч подобных вопросов я пыталась отвечать рационально. «Если ты толстая, Хоуп, то какая же тогда я? Я на несколько сантиметров ниже тебя, а вешу больше». — «Ох, Энди, не смейся надо мной. Я толстая. А ты стройная и очень красивая!»
Я думала, что она лицемерит, но вскоре поняла: Хоуп — так же как и прочие худосочные девушки и большинство парней «Подиума» — вполне способна адекватно оценивать вес других людей, но когда она смотрит в зеркало на себя, то совершенно искренне уверена, что видит там гиппопотама.
