Именно тогда он решился выдвинуть свою удивительную теорию о существовании души. Он заверил нас, что считает интеллект другой формой энергии, которая покидает тело после смерти, но сохраняет свою индивидуальность. Он приводил случаи, когда жизнь фактически прекращалась; когда дыхание останавливалось, а сердце больше не пульсировало; но когда с помощью инъекций солевых растворов или других методов восстанавливались физические функции. Однако в каждом случае, хотя жизненные процессы, казалось бы, продолжались, ни в одном случае разум, интеллект не возвращались в тело. Это, продолжал он, доказывало, что душа – нечто совершенно отдельное и независимое от тела, поскольку тело можно заставить функционировать независимо от души.
Вначале мы откинулись на стульях в изумлении от его идей, а затем почувствовали некоторое отвращение и злость от того, что этот человек считает нас настолько доверчивыми, для того чтобы заглотнуть хотя бы малую часть того, что он наговорил. Для нас, ученых-материалистов, его теории были экстравагантны и нелепы. Когда вы умирали, это означало конец. Жизнь – это лишь химическая реакция, и когда эта реакция прекращается, вы умираете. Этот же человек говорил о невозможном. Он был еретиком.
Но он продолжал чтение своей ерунды в свойственной ему быстрой торопливой манере, а его аскетичное лицо пылало энтузиазмом. Помню, у меня мелькнула странная мысль, что если бы он был одет в развевающиеся одежды вместо привычных одеяний, то стал бы похож на древнего пророка, каких я видел в детстве в книге с картинками, где изображались эти пророки.
Мы посчитали его теорию безумной, хотя и признали истинность некоторых его утверждений. Научный факт: материя и энергия никогда не уничтожаются, хотя и претерпевают изменения. Это неоспоримая истина, но когда он стал считать обоснованной теорию о том, что таинственная сила, или мощь, или то, что мы называем "интеллектом", подчиняется тому же правилу, мы решили (или, по крайней мере, я так думал), что напряженная работа лишила его разума. Он допускал, что его "сила" может измениться, но утверждал, что, будучи тем, чем он является, интеллект должен сохранять свою сущность.
Ну и ну! Вы бы видели это сборище ученых. Они напоминали свору гончих, которых держат на поводке; им не терпелось наброситься на лису, которую они загнали в угол. К тому времени, как он закончил читать, каждый из нас был готов оспорить практически каждое его утверждение.
В заключение он сказал:
– А теперь, джентльмены, придя к такому выводу, я предлагаю провести эксперимент в определенном направлении для доказательства своей теории. Если я смогу сделать так, что человеческий глаз сможет увидеть развоплощенный разум, то больше не останется никаких сомнений в истинности моей теории. Есть ли у вас вопросы ко мне?
Полдюжины из нас одновременно набросились на него. Однако старый сэр Филипп Дойл был единственным, кто сумел расслышать его. Я и сегодня помню этот его глубокий, рокочущий голос.
– Вы уже определились с "определенными направлениями", в соответствии с которыми собираетесь действовать? – спросил он с сарказмом.
Дюваль на мгновение замешкался, прежде чем ответить.
– Да, определился, – ответил он.
– Не слишком ли многого я от вас прошу, чтобы сообщить нам, как вы собираетесь это сделать?
Его тон заставил Дюваля покраснеть, а его ответ был окрашен легким оттенком дерзости.
– Но если такие структуры и существуют, то они невидимы, поскольку слишком тонкие, чтобы лучи света могли отразить их изображение на сетчатку глаза. Другими словами, свет, как мы его знаем, проходит сквозь них. Как вы все знаете, лучи, благодаря которым мы видим, составляют лишь малую часть от всего количества лучей, испускаемых солнцем. Например, есть ультрафиолетовые лучи, которые проникают в большинство веществ, по крайней мере, на расстоянии, но не проходят через стекло. Обычные световые лучи проходят. Это иллюстрирует сказанное. Если я смогу разработать некую схему, которая сделает сетчатку глаза чувствительной ко всем лучам, если я смогу сделать все лучи видимыми для глаза, то отражение всех лучей от моих воплощенных "структур" сделает их видимыми.
Он замолчал, чтобы окинуть быстрым взглядом множество лиц, обращенных к нему. Ни на одном он не увидел выражения поддержки или одобрения. Думаю, это его разозлило. На мгновение его челюсти сжались, а затем на губах расплылась холодная улыбка,
– Я вижу, что вы не приемлете мою теорию, – продолжил он изменившимся тоном. – Что ж, посмотрим. Я надеюсь доказать вам, что я прав, и очень скоро, а до тех пор я больше не буду вас беспокоить. Всего доброго, джентльмены.
– Глупец! – услышал я бормотание сэра Филипа.
