Я возразил:
— Но у него есть кабинет в университете в Мэриленде. Я разговаривал с его секретарем.
Хененгард поднес чашку ко рту и долго не отрывался от нее.
— Почему для Эшмора было так важно работать в больнице? — спросил я.
— Потому что именно там находится логово Джонса. Я хотел, чтобы Эшмор имел прямой доступ к материалам Джонса, заложенным в компьютер.
— Джонс использует больницу как бизнес-центр? Он говорил мне, что у него нет кабинета в здании клиники.
— Формально это так. Вы не найдете его имени на дверях кабинетов. Но его аппарат запрятан внутри пространства, которое он отнял у медиков.
— Внизу, в полуподвальном этаже?
— Скажем так: глубоко запрятан. Где-то, где трудно найти. Как начальник охраны, я это отлично устроил.
— А самому устроиться на этом месте, наверное, было чрезвычайно трудно?
Хененгард оставил мои слова без ответа.
— Вы все еще не ответили мне, — продолжал я, — почему погиб Эшмор?
— Я не знаю. Пока еще не знаю.
— Что он такого сделал? Стал действовать за вашей спиной в своих интересах? Использовал то, что он узнал, работая на вас, чтобы вымогать деньги у Чака Джонса?
Хененгард облизнул губы:
— Возможно. Сведения, которые он собрал, все еще расшифровываются.
— Кем?
— Людьми.
— А как насчет Дон Херберт? Она участвовала в этом вместе с Эшмором?
— Я не знаю, в чем заключалась ее игра, — покачал он головой. — Не знаю, была ли она у нее вообще.
Его огорчение казалось непритворным.
— Тогда почему вы охотились за ее компьютерными дисками? — продолжал я.
— Потому что Эшмор интересовался ими. Когда мы начали расшифровывать его файлы, всплыло и ее имя.
— В каком контексте?
— Он сделал кодированное примечание: «серьезно обратить на нее внимание». Обозначил ее как «негативное число» — это его термин, означающий что-либо подозрительное. Но к тому времени она уже была мертва.
— Что еще он говорил о ней?
— Это пока все, что мы расшифровали. Он ко всему применил сложные коды. На дешифровку требуется время.
— Он ведь был вашим мальчиком, — прищурился я. — Разве он не оставил вам ключи?
— Лишь некоторые.
Гнев сузил его круглые глаза.
— Поэтому вы украли диски?
— Не украл, а присвоил. Они были моими. Она составила их, работая у Эшмора, а Эшмор работал на меня, поэтому по закону они являются моей собственностью.
Последние слова он буквально выпалил. Чувство собственности ребенка, получившего новую игрушку.
— Для вас все дело заключается не только в работе, верно? — спросил я.
Он окинул взглядом комнату, затем обернулся ко мне:
— Именно в работе. Так случилось, что я просто люблю свою работу.
— Значит, вы не имеете понятия, почему убили Херберт?
Он пожал плечами:
— Полиция говорит, что это было убийство на почве секса.
— И вы думаете, что это так?
— Я не полицейский.
— Нет? — сказал я. — Готов поспорить, что вы были полицейским до того, как вернулись к учебе. До того, как научились говорить, словно профессор из бизнес-колледжа.
Он еще раз окинул комнату взглядом, быстрым и острым, как выкидной нож.
— Что это, бесплатный психоанализ?
— Ваша специальность — деловое администрирование, — продолжал я, — или, может быть, экономика.
— Я скромный государственный служащий, доктор. Ваши налоги оплачивают мою зарплату.
— Скромный государственный служащий с фальшивыми именами и с субсидией более миллиона долларов на несуществующую научную работу, — усмехнулся я. — Вы Зимберг, не так ли? Но это, возможно, тоже не ваше настоящее имя. Что означает инициал «Б» на записке Стефани, оставленной в ее блокноте?
Хененгард уставился на меня, поднялся с кресла, прошелся по комнате. Прикоснулся к раме картины.
Волосы у него на макушке уже начали редеть.
— Четыре с половиной года, — продолжал я, — вы отказывались от многого, чтобы поймать Чака Джонса.
Хененгард не ответил, но его шея напряглась.
— Какое участие во всем этом принимает Стефани? — спросил я. — Кроме искренней любви.
Он повернулся и взглянул на меня, его лицо вновь вспыхнуло. На сей раз не от гнева — от смущения. Подросток, застигнутый обнимающимся с подружкой.
— Почему бы вам не спросить у нее самой? — мягко проговорил он.
Она сидела в темном «бьюике-регаль», стоящем у моей подъездной дороги сразу же за живой изгородью, укрытая от взглядов с террасы. Внутри машины бегал точечный луч, похожий на попавшегося светлячка.
Фонарик с тонким лучом. Стефани сидела на переднем сиденье справа от руля и читала. Стекло с ее стороны было опущено. На шее женщины блестело золотое колье, в котором отражался свет звезд; от нее пахло духами.
— Добрый вечер, — сказал я.
Она подняла голову, закрыла книгу, распахнула дверцу машины, фонарик погас, его сменил верхний свет в салоне, ярко осветив Стефани, как будто она была солисткой на сцене. Платье короче, чем обычно. Я подумал: серьезное свидание. Ее пейджер лежал на приборной доске.
Стефани подвинулась на водительское сиденье. Я сел на ее место. Винил был еще теплым.
Когда в машине снова стало темно, Стефани проговорила:
— Прости, что не рассказала тебе, но ему необходима секретность.
— Как ты зовешь его — Прес или Вэлли?
Она закусила губу:
— Билл.
— Это от Уолтера Уильяма?
Она нахмурилась:
