Брат Диас сглотнул и не стал встречаться с ним взглядом, слова вскоре утонули в пьяном лепете, отчаянном смехе, непристойной музыке, истовых молитвах с рыданиями или яростным рёвом. Мужчина присел на корточки у того, что служило обочиной, равнодушно наблюдая, как они проезжают мимо. Только когда они подъехали, брат Диас понял, что тот опорожняет кишечник.
— Вы что-то говорили о храме порока? — пробормотал барон Рикард, подняв взгляд на группу полураздетых молодых женщин и мужчин, неловко застывших перед большой палаткой, украшенной грязными лентами.
Брат Диас не мог придумать, что сказать. Настоящий храм порока, не ограниченный грешной Венецией, в нескольких днях езды от Святого Города, где открыто обслуживают слабую плоть тех, кто, как предполагалось, отправляется в паломничество для спасения души.
— Похоже, надо хорошенько нагрешить, прежде чем отправиться в паломничество, проговорила Баптиста.
Барон Рикард выглядел только чуточку удивленным, как будто его почти всё устраивало:
— Чем больше ему придётся прощать грехов, тем счастливее будет господь.
— Такой вопрос, — пробормотала Вигга, — Можно попробовать?
— Прощения или грехов?
Она показала клыки:
— Как одно может быть без другого?
Якоб указал остановиться у прилавка, где продавались одеяния паломников. Скорее объёмистые накидки с капюшонами из грубой мешковины, но брат Диас предположил, что как раз такие одеяния должны прикрыть недостатки его чудовищной паствы. Солнышко, по крайней мере, растворилась в небытии, как обычно, но он был вынужден задаться вопросом, вызвала бы даже эльфийка много комментариев посреди этого карнавала гротеска.
— Тогда за работу. — и Баптиста перекинула ногу через седло и спрыгнула.
— Найди нам группу, с которой можно будет путешествовать, — сказал Якоб. — Не слишком маленькую, не слишком большую.
— Поняла. — она кивнула, разворачиваясь.
Он развернул её обратно:
— И убедись, чтобы не калеки, нам нужно добраться до Венеции до Рождества Спаситель.
— Поняла. — она кивнула, разворачиваясь.
Он снова развернул её.
— И чтобы скоро выдвигались. Это место…
Баптиста огляделась и сморщила нос:
— Поняла.
Якоб нежно похлопал лошадь по шее, осматривая сцену крушения моральных устоев:
— А нам пока лучше продать лошадей.
— Мы идём в Венецию пешком? — пробормотал брат Диас.
— Это паломничество. — Якоб издал стон боли, перекинув левую ногу через седло, и нахмурился, глядя на освещённую фонарём грязь, как на старого врага, которого он вряд ли сможет победить. — Все идут пешком.
Каждый шаг был новым маленьким испытанием.
Вполне естественно представить, что во время долгого марша ноги болят сильнее всего. Но кроме того все обычные мелочи присутствовали. Боли, уколы, растяжения. Правое бедро. Левое колено, на которое в пустыне упала перевернувшаяся лошадь. Обе лодыжки, очевидно. Ступня, которую расплющила тогда дубинка тролля. И палец ноги, конечно. О, Боже, палец ноги.
Но после утренней рутины стонов, проверок, разминания, растягивания, пожеланий о смерти, мольбы о смерти, затем мили или двух, состоящих из мучительных косолапых шагов, дискомфорт в пояснице утих до почти терпимой пульсации. Затем, как пламя на той башне чародея, которую они сожгли недалеко от Вроцлава, боль распространилась наверх.
Болела нижняя часть спины, верхняя часть спины и область между ними. Это постоянное пилящее ощущение в нижней части рёбер от топора того ублюдка шведа. Три или четыре разных укола в шею. Какая-то странная судорога под правой рукой и в том пространстве между лопатками, которое всегда казалось вывернутым, как бы он ни извивался. Боль в лёгком от копья Улыбающегося Рыцаря, не совсем сзади и не совсем спереди. Болело только когда он вдыхал. Или выдыхал. Потом были последние раны из гостиницы — от стрел и меча, с мерзкой остротой новизны. Новые всегда были хуже, чем заслуживали. Пока не вписывались в рутину заметок о жизни, полной насилия.
Каждый шаг был болезненным, но каждый шаг был болезненным уже две жизни. Якоб продолжал их делать. Шаги не должны быть быстрыми, длинными или красивыми. Они просто должны продолжаться.
«Продолжай идти». Кто-то сказал ему во время долгого отступления из Рязани. Он был ранен и так устал, что не мог вспомнить, кто это был. Но он помнил запах. Мерцающее солнце, висевшее на чёрном горизонте. Жажда и мухи. Выжженная степь, простирающаяся в бесконечность. Лица людей, которых они оставили по пути. Бесконечный ужас, скрежещущий, как мельничное колесо. Внезапная паника, яростная, как вспышка молнии.
Тогда он узнал, что такое люди. Он видел великое предательство, колоссальную глупость, бесконечную жадность и бездонную трусость. Но он также видел крошечные, ошеломляющие подвиги. Разделённая корка хлеба. Надтреснутый голос, вознесшийся в песне. Один человек, несущий другого на спине. Другой, отказывающийся, чтобы его несли. Рука на плече и голос, говорящий: «Продолжай идти».
Каждый человек узнал кто он на этом бесконечном пространстве грязи и мучений.
Якоб узнал кто он. И ему очень не понравился этот ублюдок.