— Я… полагаю, — слегка нахмурилась Зенонис. — Вы уверены, что нам следует…
—
— Афинаида, — сказала она, и её идеально выщипанные брови нахмурились. — Но я начинаю думать…
— Только об этих клёцках! — стиснув зубы прошипел барон сквозь бороду, волосы на висках уже поседели. — Свинина, помнишь, с луком, в масле…
Но Алекс уже не находила клёцки столь захватывающими, как несколько мгновений назад, и её служанки, похоже, чувствовали то же самое. Может быть, дело было в запахе поджаренного мяса или в блеске кровавого пота на лбу барона. Зенонис посмотрела на тлеющее тело Клеофы, затем на Плацидию:
— Клёцки? — пробормотала она.
Алекс покачала головой. Разве они не были заняты чем-то действительно важным?
Глаза Афинаида расширились:
— Умри! — закричала она, взмахнув руками в сторону барона. Одна из колонн развалилась на части, вместе с ней упала часть купола, каменные глыбы взметнулись в пустое ночное небо.
Но Рикарда там уже не было. Он превратился в облако чёрного дыма, разорванное на части, а затем снова слившееся воедино, когда Афинаида развернулась, яростно швыряясь огнём. Алекс присела, обхватив руками голову Солнышко, пока штукатурка сыпалась повсюду. Кусок купола, одна изогнутая сторона которого всё ещё была покрыта зеркалами, рухнул прямо рядом с ней. Дым рвался, клубился и скапливался вокруг Афинаиды, и снова стал бароном с морщинистым лицом, застывшим в голодной ухмылке. Сжимая её руки, обхватывая. Его рот оказался очень широко раскрыт, слишком много зубов, слишком белых, слишком острых. Он вонзил их в горло Афинаиды, разорвав половину её шеи и кусок плеча, кровь хлынула из зияющей дыры.
— Нет! — завопила Зенонис, поднимая мерцающие руки как раз в тот момент, когда Алекс на ватных ногах поднялась, прихватив каменный блок, сверкающий зеркалами:
— Я покажу
Алекс ударила её камнем по лицу. Служанка отшатнулась, и Солнышко застонала, выставив ботинок. На этот раз ботинок был очень заметным, но от этого не менее эффективным. Зенонис споткнулась о него, покачнулась, упала, отчаянно схватилась за парапет — но его уже не было. Она провалилась в огромную пробитую Афинаидой дыру в ночь.
Алекс услышала торжествующее рычание, обернулась, моргнула и увидела, как Плацидия схватила барона Рикарда, по рукам которого расползались кристаллы сверкающего инея.
— Ты мой!
Он показал свои огромные зубы и обхватил её, кожа захрустела и потрескалась, когда он сжал ледяными пальцами её руки:
— Нет… — она поскользнулась, а кожа его лица покрылась морщинами и обвисла. — Это… — прохрипел он, поднимая её, его волосы поседели и выпали, осталось только несколько ледяных прядей, — Ты… — Плацидия брыкалась и отбивалась, но последним усилием он отбросил её и втолкнул в Пламя святой Натальи, — Моя.
Жар догорал, пламя едва достигало его бёдер, но барон Рикард произнёс слово, из его посиневших губ вырвался дым, и огонь вспыхнул яростно-белым, языки пламени с рёвом вырвались сквозь дыры в разломанном куполе.
Плацидия завизжала, вцепилась в вампира горящими руками, но он не отпускал её, его собственные руки горели, его чёрные глаза сверкали огнём. Её крики стихали, превратившись в хрип, и затихли совсем. Рикард отшатнулся назад, такой же древний, как в тот миг, когда Алекс впервые увидела его, но теперь покрытый тающим льдом, а его пальцы напоминали горелые сосиски. Он споткнулся о собственную ногу и тлеющей кучей сполз на парапет.
Из жаровни, где остались лишь тлеющие угли, взметнулся столб искр. Пепел осыпался по разрушенной галерее, покрыв Алекс, Солнышко и тела учениц Евдоксии чёрным снегом.
Якоб стоял, пронзённый насквозь.
Конечно, агония была неописуемой.
Но он мог дышать. Значит, удар не через лёгкие. Не через сердце.
Он устоял на ногах. Он стиснул зубы. Он посмотрел на герцога Михаэля и пожал плечами:
— Э-э, — прохрипел он. — Бывало и хуже.
Герцог Михаэль смотрел в ответ, не зная, что делать дальше. Справедливости ради, обычно достаточно просто пронзить противника. Он потянулся за рукоятью меча, но Якоб левой рукой поймал перекрестье, застонал от боли и усилий, поднимая свой меч правой. Михаэль отпустил рукоять, развернулся спиной и коротко ахнул, когда неуклюжий взмах Якоба пронёсся над его головой, каблуки скрипнули по мрамору, когда он увернулся.
— Бог ты мой… — пробормотал он, вскакивая на ноги, пока Якоб упрямо хромал вперёд с одним мечом в руке и другим, пронзившим ему живот. Кровь заливала рукоять и капала с навершия, разбрасывая тёмные брызги по плитам пола.
