— Сегодня, скорее всего. Кардинал Жижка отвезёт нас обратно в Святой Город.
— У нас с ней… были небольшие разногласия.
— Знать кардинала Жижку — значит, не соглашаться с ней.
— Она вообще-то пыталась меня убить.
— У тебя очень хорошая компания, если это хоть как-то утешает.
— Немного. — Алекс посмотрела на неё. — Кому хочется быть одному?
Солнышко уставилась в землю. Как будто там, между её ботинками, было что-то очень интересное:
— Впечатлена, что ты ей противостояла. Императрица, наверное, может не бояться.
— Императрица всё время боится. Она просто не может этого показывать. Я пыталась… заставить её отпустить тебя, но…
— Она не согласилась. — Солнышко это совсем не понравилось. В конечном итоге казалось проще ничего не чувствовать.
— Хотела бы я, чтобы ты осталась, — сказала Алекс.
— Знаю. Но я не могу.
— Хотела бы я пойти с тобой.
— Знаю. Но ты не можешь.
Снова тишина.
— Кто теперь меня спасёт?
— Ну, если всё получится, думаю… спасать тебя больше не понадобится?
Алекс посмотрела на неё.
Солнышко исчезла и появилась у деревьев неподалёку:
— Тогда отец Диас.
— Этот дурак даже невидимым стать не может.
— Возможно, тебе придётся спасаться самой.
— Я боялась, что ты так и скажешь.
Налетел ветерок, тряхнул деревья и пронесся между ними. Такое маленькое расстояние, но как далеко они были друг от друга.
— Что, если… — Алекс облизнула губы и понизила голос до шёпота. — Они узнают… я ведь не настоящая…
— Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни взялась.
— Но я делала… я нехорошая…
— Не прошлое делает тебя хорошей или плохой. А то, что ты сделаешь дальше.
Алекс тихонько фыркнула:
— Эльфийка даёт императрице уроки добродетели?
— Кто-то должен, а твой исповедник трахнул оборотня.
Алекс снова тихонько фыркнула, на этот раз искренне, и Солнышко была рада, что у неё получилось, но вскоре улыбка Алекс померкла:
— Могу ли я что-нибудь… дать тебе? — спросила она. — Ты заслуживаешь… чего-то.
Солнышко задумалась. Она могла бы попросить о последнем поцелуе. У неё было чувство, что Алекс этого и хотела. Но поцелуй — это начало чего-то. Дверь к чему-то большему. Удовольствие и обещание того, что ждёт тебя на другой стороне. Поцелуй, когда знаешь, что он никуда не ведёт… чего он стоит? Всего лишь напоминание о том, чего у тебя нет. Начало истории, которая никогда не будет рассказана.
Солнышко отвела взгляд:
— Мне ничего не нужно.
— Может быть, мы ещё увидимся, — прошептала Алекс. Солнышко не хотела на неё смотреть. По её голосу она догадалась, что та немного плакала, и не хотела этого видеть.
— Может быть. — Якоб всегда говорит: «Люди редко хотят знать всю правду». И она считала, что сейчас как раз такой случай. Она встала, хлопнув себя по штанам. — Может быть.
— Это
— Тогда сделай это ради кого-то другого. — Солнышко эта идея понравилась. Что она может сделать доброе дело для кого-то, и он сделает доброе дело для кого-то другого, и это вернётся к ней однажды по большому кругу добра. Пока этого не произошло, но можно было надеяться. — Сделай это для всех остальных.
— Для людей, а?
— Почему бы и нет? Мне нравятся люди. — Солнышко глубоко вздохнула. — Хотела бы я быть одной из них. — Алекс уставилась на неё:
— Ты — лучший человек, которого я когда-либо встречала.
И это было по крайней мере приятно слышать. Возможно, это были самые добрые слова, которые ей когда-либо говорили. Не так много, но всё же.
— Смотри-ка, — сказала Алекс со слезами на глазах, но в то же время с улыбкой. — Ты всё-таки умеешь улыбаться.
Солнышко приложила пальцы к щёкам. Они действительно казались какими-то другими, не такими, как обычно.
— Хм, — пробормотала она. — Кто же знал?
Вигга лежала в своей клетке.
Её не тащили. Она сама заползла. Зарылась в солому, больше похожая на крысу, чем на волчицу, и лежала в темноте, не двигаясь, не говоря и не думая, и была просто мясом, причём нехорошим.
Её всю резали, кромсали и изгрызли. Рваные раны, оставленные гигантскими зубами, зашиты каким-то идиотом. Её мучили повязки, и она срывала их, потом тревожили корки, и она открывала раны, потом другой идиот снова их зашил, а потом кардинал Жижка надела на неё железный ошейник и сказала, что если она снова будет срывать повязки, то останется без своей татуированной шкуры насовсем.
Её когда-то пороли, и быть без шкуры было ужасно.
Её нога была раздолбана в хлам. Может, заживёт. Или нет. Сейчас она не могла стоять, и ей было всё равно. Она была животным и не заслуживала стоять. Она была животным, и заслуживала носить ошейник, ползать на животе в грязи и ссать там же, где лежала, на соломе, даже не откатываясь.
Баптиста была её другом, и волчица убила её. Волчица убила её, но кровь запеклась под ногтями Вигги. Во рту Вигги всё ещё чувствовался привкус её мяса. Она царапала язык, плевалась, рыдала, блевала, забивала рот соломой и снова плевалась, но этот привкус всегда был. И всегда будет.
