Она не видела более ужасного и более жалкого монстра, чем объедки, выползающие из-под библиотеки, но она была ужасней и неприглядней, потому что притворялась человеком, а иногда, на какое-то время, даже обманывала себя.
Но она была тупой идиоткой, и её было легко обмануть.
Она не была чистой. Она не была безопасной. Она была так же нечиста и опасна, как и всё, чему бог, боги или кто там наверху, позволял жить. Если там, наверху, вообще что-то было.
Она начала сомневаться.
В темноте раздались голоса:
— Ей обязательно быть в клетке?
— Конечно, обязательно, отец Диас. Вы видели, что она из себя представляет.
— Волчица… это не
Презрительное фырканье:
— Не обманывайте себя думая, будто её можно исцелить. Ещё до укуса она была чудовищем. Викингом, сеявшим ужас по берегам Европы, сжигавшим церкви и убивавшим монахов ради развлечения.
— Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти…
— Она не заслуживает ни того, ни другого. Не больше, чем псы, охраняющие Небесный Дворец. Её можно сделать оружием, чтобы поражать нечестивцев, вселять праведный ужас во врагов церкви. Вот почему ей позволили жить, и только поэтому.
Язычники заковали её в клетку, морили голодом, мучили и использовали, чтобы убивать своих врагов. И Вигга теперь видела — язычники и спасённые ненавидели друг друга не потому, что были такими разными, а потому, что были так похожи.
— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он приблизился, стал говорить тише. — Ты спасла меня. — она услышала, как он скользнул пальцами по прутьям. Ещё тише, почти шёпотом. — Не один раз.
— Я рада, — прохрипела она в солому. — Но я не могу спасти себя. — она не повернулась к нему. Она не хотела его видеть. Жижка была права. Её нельзя было вылечить, и она не заслуживала ни жалости, ни ненависти. Она чувствовала волчицу внутри, скулящую, требующую, чтобы её выпустили. Никогда не спящую. Никогда не сытую. Всегда, всегда скулящую, чтобы её выпустили.
— Я не безопасная, — сказала она. — Я не чистая. — она зарылась в солому и спрятала лицо. — И никогда не буду.
Когда Бальтазар несколько осторожно пробирался по трапу, он поморщился в предвкушении какой-нибудь уничтожающей колкости. Спрыгнув довольно неловко на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть эту раздражающую ухмылку, блеск золотого зуба за изборождёнными шрамами губами…
Но он, конечно же, ничего подобного не увидел и больше никогда не увидит. Как часто он желал, чтобы она ушла? Теперь, когда она исчезла, её отсутствие казалось чем-то невообразимым. Он всё думал о том, что должен сказать. Репетировал, что мог бы сделать. Выстраивал всё более невероятные сценарии. Он всегда представлял себе, как одержит над ней сокрушительную, окончательную победу. Или, возможно, они поймут, начнут уважать, восхищаться друг другом. Или… кто знает что? Что-то, во всяком случае. Какой-то результат. А теперь был лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, начатый, но так и не обретший завершения.
Бальтазару пришлось протереть глаза, притворяясь, будто их раздражает ветер. Ему нужно было стряхнуть с себя эти разрушительные, самодовольные, сентиментальные бредни. Он был одним из ведущих некромантов Европы, ради всего святого, мастером тайн смерти! Почему одна-единственная смерть так сильно его расстроила?
Он сжал кулаки и втянул в себя солёный воздух. В прошлом он всегда презирал море. Он всегда презирал любые запахи, кроме тяжёлых миазмов кладбища, но его отношение к этому, как и ко многому другому, претерпело радикальную перемену за последние месяцы.
Он был заново созданным человеком, воодушевлённым новой целью! Теперь он понял, что за долгие годы учёбы сам себя умалил. Он ограничивал свой потенциал узкой завистью и стеснёнными амбициями. Но служение Папе — вот парадокс, достойный какого-нибудь античного философа — освободило его от добровольного заточения. Теперь он был готов расти! Мир изобиловал возможностями, и он был полон решимости устремиться вперёд, чтобы воспользоваться ими! Он подошёл к Якобу из Торна, прислонившемуся к поручню корабля с тем самым вечно страдальческим выражением:
— Когда же Её Святейшество поручит нам ещё одно задание?
— Когда ей понадобятся наши таланты, — проворчал древний рыцарь. — Путь обратно в Святой Город займёт как минимум две недели. Может, и три.
— Но не бойтесь! — кардинал Жижка последовала за Бальтазаром по трапу на палубу, а двое дюжих слуг помогали ей с багажом. — Вы будете путешествовать с шиком.
— В самом деле, ваше преосвященство? — спросил Бальтазар.
— Лучшая каюта уже подготовлена.
— Правда? — он и представить себе не мог, что другие, и меньше всего сама глава Земной Курии, так охотно вознаградят его за перемену в сердце. — Тогда, в духе сотрудничества, я хочу поделиться важной информацией! Прошу прощения, что, учитывая события… связанные с Баптистой… — у него перехватило горло. Он ударил себя в грудь и упрямо продолжил. — До сих пор казалось, что момент неподходящий, но это откровение, касающееся леди Северы…
— А, та, которая ускользнула, — сказала Жижка.
