В последнее время брату Диасу не сильно везло. Он тяжело вздохнул, надавив на выпуклость рясы, где флакон с кровью святой Беатрикс касался его кожи, и вознёс хранительнице сандалии Спаситель ещё одну беззвучную молитву о своём выживании. Всем нам нужно за что-то держаться, вот он решил сделать якорем веру. В конце концов, он был рукоположен, даже если не так уж этого хотел, так что, вероятно, пришло время. Разве это не главная из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой вытекают все остальные? Он будет хранить веру. Что у Всевышнего есть план. У брата Диаса в этом плане есть роль. Вероятно, не ведущая. Необременительная прогулка была бы хороша. Он выдавил из себя жидкую улыбку, от которой заболели язвы, поэтому он перестал улыбаться.
— Вы — родственник, — спрашивал герцог Михаэль, лучась от снисходительного веселья к угрюмости Якоба, похожего на каменное изваяние, — того Якоба из Торна, который защищал императора Бургундии?
И без того прищуренные глаза рыцаря сузились ещё:
— Торн — большой город. Там много Якобов.
— Верно, — сказал брат Диас, который смутно помнил, как встречал это имя в пыльном отчёте о Ливонских крестовых походах, когда реорганизовывал библиотеку. — Я думаю, это Якоб из Торна, который был магистром Золотого ордена тамплиеров.
— Вроде был ещё один, который служил папским палачом? — Баптиста веселилась, как будто наслаждалась только ей понятной шуткой. — Или это был Януш из Торна? Или Йозеф?
— Якоб. — брат Диас отпрянул, обнаружив неправильно сложенное лицо эльфийки на неудобно близком расстоянии. Оказывается, сверхъестественным образом она умела ездить на лошади абсолютно бесшумно.
— Солнышко, — сказал Якоб.
Она говорила вялым монотонным голосом, едва шевеля губами:
— За нами следят.
— Что? — брат Диас развернулся в седле в одну сторону, застрял, развернулся в другую, дико уставившись на деревья позади. — Никого не вижу!
— Пытаюсь предупредить, до того, как все заметят, — сказала эльфийка.
Улыбка герцога Михаэля померкла:
— Сколько?
— Три-четыре дюжины. Держатся в полумиле позади.
Единственным намёком на беспокойство, который проявил Якоб, было движение мускула на покрытом шрамами лице.
— А впереди?
Эльфийка поджала свои странно человеческие губы, сузила свои странно нечеловеческие глаза и на мгновение склонила голову набок:
— Пока нет.
Брат Диас прикусил одну из язвочек:
— Вы ведь не ожидаете… проблем… — святые и Спаситель, зачем он использовал это слово, как бы помогая им материализоваться, — Так близко к Святому Городу?
— Я ожидаю всего и ничего, — сказал Якоб, — особенно с тех пор, как получил это назначение. Баптиста! Есть на этом тракте удобные для обороны места?
— Гостиница со стеной к югу от Каленты. «Скатывающийся Медведь». Не могу точно сказать, откуда пошло название. Говорят, император Карл Непостоянный ночевал там по пути на коронацию к Папе. Интересная история, на самом деле…
— Может быть, позже расскажешь, — сказал Якоб.
— Если доживём, — добавила Солнышко. Происходило что-то неладное. Колонна ускорилась, повозка тряслась ещё сильнее, чем прежде. Герцог Михаэль отстал, чтобы что-то срочно прошептать несчастной племяннице. Стражники проверяли как выходит оружие и посматривали на деревья. Бальтазар планировал дождаться темноты и остановки, но мудрый всегда готов воспользоваться моментом. Он повернулся спиной к вознице и тайком вытащил лист с молитвой из рукава.
— Что ты делаешь, волшебник? — пробормотал барон Рикард с проблеском интереса.
Бальтазар разгладил бумагу на крыше фургона, поместив левое запястье с красной полосой точно в центр круга силы, который он начертал на ней:
— Я разрываю это смехотворное основание связывания.
При этой мысли его охватила волна тошноты, но он был полностью готов и подавил её.
— Где ты взял бумагу? — спросил вампир.
— Свалившаяся в обморок служка уронила листок с молитвой. Я на него наступил.
— Ловко. А перо?
— Я импровизировал с куском ногтя.
— Находчиво. Чернила необычной консистенции.
Бальтазар замер, калибруя угол диаграммы относительно своего запястья, и нахмурился, глядя на вампира. Кровь была бы очевидным выбором, не лишённым определенного готического очарования, но после крайне неудобного получаса, проведенного в попытках скрести, царапать и тереться о стены камеры, он сдался и пошёл другим путём.
— Мы — часовня Святой Целесообразности, — отрезал он. — Я сделал то, что было целесообразно.
Барон ещё больше сморщил свой и без того морщинистый нос:
— Я всё думал, что это за запах.
— Несомненно, твоё бы пахло ещё хуже, — проворчал Бальтазар. Это был далеко не его обычный безупречный почерк — всё выходило неуклюже кривым. Но когда кто-то вынужден использовать ноготь большого пальца ноги, чтобы рисовать руны собственными экскрементами, приходится довольствоваться не самыми оптимальными результатами.
