Мужчина удалился, пятясь задом. Заинтригованный королем без трона, которого я толком-то и не знал, я наблюдал за Ротенбергом.
— Почему ты так на меня смотришь?
— С вами тут обращаются как… Вы знамениты, что ли?
— А ты что думал? Что я просто еврей из Нуази-ле-Гран? Откуда тебе знать, что до войны я не был любимым пианистом публики? Может, я по всему миру собирал полные залы и будил даже самые черствые сердца? Откуда тебе знать, что я не отошел от дел лишь потому, что мне надоело?
— Конечно, я…
— Я шучу. Я действительно старый еврей из Нуази-ле-Гран. Просто у меня есть очень известные друзья, которые доверяют мне в выборе инструмента.
— Но…
— Но что?
— Если ваши друзья известны и доверяют вам, тогда кто вы?
Ротенберг кивнул:
— Очень хороший вопрос.
На этом разговор кончился. Заведя руки за спину, Ротенберг ждал и смотрел на паркет — венгерскую равнину в крапинку, населенную черными монстрами, — пока парень не вернулся.
— Прошу, месье Ротенберг, месье.
Я чуть не подпрыгнул, когда он назвал меня «месье». На сцене в глубине зала, приглядывая за ордой инструментов, возвышался королевский «Стейнвей». Один помощник принес табурет, другой — подушечку. Ротенберг отодвинул все в сторону, встал перед инструментом, который уже ждал его с открытым ртом, готовясь наказать за малейшую ошибку. Ротенберг погладил клавиатуру.
— Двенадцать тысяч оригинальных деталей. Дерево из леса, где сам Антонио Страдивари добывал материал для инструментов. Корпус должен выдержать двадцать тонн давления. Достойный конкурент твоим ракетам, не правда ли?
— Смотря для чего, — ответил я. — Если вы хотите полететь на Луну, то нет.
Ротенберг широко махнул рукой:
— Метроном.
Ему принесли метроном. Учитель отрегулировал его до шестидесяти, посмотрел на меня и нажал: соль-диез, до-диез, ми — три раза подряд. Первые ноты правой руки четырнадцатой сонаты.
— Какие интервалы между этими нотами, Джо?
— Два тона, полутон и тон, полутон.
— Очень хорошо.
Он сыграл те же самые ноты три раза, в том же темпе, без рубато, без педали — ничего не меняя на первый взгляд. Но они звучали по-другому, и мне захотелось рыдать. Парень в костюме закрыл глаза.
— Какие интервалы между этими нотами, Джо?
— По-прежнему: два тона, полутон и тон, полутон.
— Думаешь, они звучат точно так же?
— Нет.
— Тогда какие интервалы?
— Я не понимаю, месье Ротенберг. Между соль-диезом и до-диезом…
— Metsiout[16]. Между соль-диезом и до-диезом помещается целая реальность каббалистов, свет, соединяющий все сущее. Там живет ритм. И не нужна никакая ракета, чтобы отправиться на Луну — она уже здесь, на кончиках пальцев. Людвиг летал в космос сто пятьдесят лет назад, и Бах, и Перголези, и Шуман — все они рано отправились в путешествие. Я не должен этого говорить, но, может, и мерзкий антисемит Вагнер тоже. Все эти композиторы уже совершали долгие прогулки в невесомости и познали тайные имена звезд. Так что не смеши меня своими ракетами.
Ротенберг повернулся к парню в костюме:
— Хорошее пианино, вы с легкостью его продадите, только не Рудольфу. Оно расстроено.
Тип натянуто улыбнулся:
— Я не понимаю. Настройщик приходил вчера. Мы можем пригласить…
Ротенберг раздраженно вздохнул, его рука задрожала.
— Конечно, само по себе оно настроено. Но ведь одно дело быть в ладах с собой, а другое — вот с этим, — Ротенберг широко развел руками.
Парень в растерянности таращился на него. Вдруг учитель отвесил мне подзатыльник:
— Ты идешь, болван?
— Проснись! Проснись!
Проныра тряс меня, остальные уже столпились вокруг. Стояла глухая ночь.
— А? Что случилось?
Невероятной свирепости ветер полировал весь скрипящий приют, отрывая от него атом за атомом с жестоким терпением, на какое способен лишь тот, кто уверен в своей победе.
— Поднимаемся, — заявил Эдисон.
— Но сегодня не воскресенье…
Воскресенье или нет, парни уже шли вперед среди качающихся стен. Я спросонья последовал за ними.
— А если мы столкнемся с Лягухом?
Мы не столкнулись с Лягухом. В тот вечер нас ждала ветряная ванна — еще один ритуал Дозора, настолько редкий, что мне крупно повезло в нем поучаствовать. Раз в три года между Францией, Испанией и далекими широкими океанами образовывалось уникальное природное явление: поднималась синоптическая волна, и ужасающий вихрь бросал якорь в нашей долине, в то время как в округе, всего в километре от приюта, царил вселенский покой. Поколения сирот поклялись бы, что в те ночи здание старого монастыря приподнималось на несколько сантиметров, перед тем как снова рухнуть на фундамент. Лягух и Этьен прятались у себя. Выходить на улицу стало опасно — все ждали утра.
