– Люди опытные, за жизнь знающие, – вздыхала Ида, – за этот гембель ей говорили: шоб ты так жила, как мы ему верим! Да ни за какие дела не может быть за такое, шоб фраер как за здесь… За концы выкишится, как фанера над Парижем, и сделает ручкой за вырванные годы. Но Катька только зубы скалила – не тошни на нервы да замолчи свой рот…
Никто не верил в честные намерения заезжего фраера по отношению к девушке с Молдаванки. Но Катька и слушать ничего не хотела. А потом вдруг объявила, что он женится на ней.
– И это за после театры да рестораны, – говорила Ида, вздыхая, – да никогда за такой бикицер нихто и не слышал, шоб после такого марочного гембеля да под венец.
Но Катька ходила счастливая и хотела, чтобы весь мир улыбался ей.
– За тот последний день… – Ида снова заплакала, и Лиза почти насильно влила в нее коньяк. – За тот последний день я не пошла на Дерибасовскую… – всхлипывала Ида, – красный флаг вывесила… Дома надо было посидеть за день… Ну, как за то бывает, ты знаешь… На голову вдруг сваливается такой шухер… И говорит: тут тебе не за здесь.
Ида сидела у окна и видела, как днем, часов около четырех Катя вдруг куда-то ушла необычно нарядная. Шла она одна да еще и надела свое лучшее красное платье из чистого шелка. Ида даже решила, что фраер снова ведет ее в театр или в ресторан.
Когда стемнело, Катька еще не вернулась, и Ида отошла от окна, занимаясь своими делами. Когда же Ида выглянула в окно из другой комнаты, окошко которой как раз в упор выглядывало на окно клетушки Кати, было уже около восьми часов вечера.
Именно тогда в окне Ида вдруг заметила метущееся пламя свечи, что показалось ей очень странным. На Молдаванке редко жгли свечи, ведь стоили они дорого. В основном пользовались керосиновыми лампами.
Но в окне Кати горела не лампа, а тонкая свеча, в этом Ида была абсолютно уверена. Пламя свечи так и плясало – туда-сюда, туда-сюда…
– Словно дышал на него кто-то, – старалась припомнить подробности Ида, – словно пламя не из свечи выходило, а за рот… за рот на свечу говорил кто…
Это показалось Иде странным, и она прилипла к окну. Каким же было ее удивление, когда она увидела, что через двор по направлению к своей комнате идет… Катя.
– Я аж обнемела вся! – всплеснула руками Ида. – Если Катька здесь, тогда там за кто? Кто за комнату, если здесь идет Катька? И с лица была она вся помертвелая… Лицо словно стерли, как тряпкой. За жизнь не видела ее такой.
Как говорила Ида, никогда она не видела у Кати такого лица. Была она вся помертвевшая, двигалась неуверенно, шаталась и словно не понимала, где находится, что с ней.
– Как из могилы выкопали да мешком по голове притрухнули, – живописала Ида, – вот такой был за нее вид… Упокоительный хипиш, да без рота!
Перепуганная этим страшным видом подруги, Ида хотела было ее окликнуть, но не успела. Катя вошла в комнату и захлопнула за собой дверь. Ида слышала, как изнутри щелкнул замок. А пламя свечи все продолжало метаться туда-сюда, туда-сюда.
Где-то через час из комнаты Кати раздался страшный грохот и крик, который переполошил всех соседей. Ида вместе со своей матерью Софой, а также другие обитатели двора выбежали из своих комнат. По словам Иды, пламя свечи в окнах Кати исчезло и там стояла сплошная темнота.
Стали стучать в дверь Кати. Никакого ответа. Дверь оказалась запертой и внутри не было никакого движения. Иде вроде показалось, что изнутри она слышала какой-то тихий стон. Но поклясться в этом она не смогла бы.
Мужики выбили дверь в комнату. Вошли внутрь. Керосиновые лампы, которые люди принесли с собой, осветили страшную картину.
В комнате был страшный разгром. Все вещи перевернуты, мебель разломана, из шкафов все повыбрасывали наружу. В комнате творилось что-то невероятное – казалось, скромное жилище Кати разнес какой-то смертельный вихрь.
А посередине комнаты, на крюке, вбитом в потолок для лампы, на пеньковой веревке висела сама Катя – в своем красном нарядном платье. Она была мертва. Разбитая лампа, сброшенная с крюка, валялась на полу рядом. Тут же валялся перевернутый стул, на который влезла Катя, чтобы добраться до потолка.
Девушка выглядела ужасно. Глаза ее были широко раскрыты, рот распахнут, словно она кричала, лицо страшно искажено ужасом. И никогда за всю свою жизнь Ида не видела ничего страшнее этого белого мертвого лица.
По ее словам, лицо Кати было таким бледным, словно его обмазали белым мелом или макнули в муку. Эта неестественная бледность, прямо белизна сильно бросалась в глаза и выглядела ужасно. Среди людей, которые вошли внутрь, даже началось что-то вроде паники.
