Он шел бурно – кричали все разом и говорили долго. А дольше всех – Котовский. Да, он умел увлекать людей. Он нес в себе зло, Таня была уверена в этом, и тем не менее, не могла оторвать от него глаз.
Этот сход вошел в криминальную историю Одессы. Именно на нем впервые воры объединились в одну общую организацию под управлением Японца, который безоговорочно был выбран королем.
Котовский предложил послать петицию представителям Временного правительства, являющим вроде бы законную власть, и вскоре, под всеобщее одобрение, уже диктовал текст:
«Мы из Тюремного замка посланы призвать всех объединиться для поддержки нового строя. Нам надо подняться, получить доверие и освободиться. Никому от этого опасности нет, мы хотим бросить свое ремесло и вернуться к мирному труду».
Эту петицию к одесским властям подписали все присутствующие на сходе воры, а также сорок самых крупных уголовных авторитетов Одессы, заправляющих бандами. Таня в число этих сорока авторитетов не вошла. Мало кто верил в успех затеи Котовского. Но он довольно доходчиво сумел объяснить, что такое письмо заставит властей прекратить уничтожать уголовников. Воры подписали петицию, и было решено отправить ее незамедлительно, то есть пораньше, с утра.
Там же, на сходе, впервые в криминальном мире Одессы Японец предложил создать общую кассу всего воровского мира, в которую каждый главарь банды будет отстегивать определенную сумму, а потом деньги эти станут использоваться на общие нужды, например на выкуп из тюрьмы. Идея пришлась по вкусу, и тут же стали скидываться деньгами, выбрав казначеем одного из людей Японца, а смотрящим за кассой – самого Японца, как наиболее авторитетного из всех главарей банд. Против этого существенно возражал Акула, но протесты его потонули в общем хоре одобрения. Так в Одессе впервые появился общак.
Больше всех за создание общака почему-то ратовал Котовский. И Тане вдруг захотелось крикнуть Японцу, чтобы он не верил ему так слепо. Но крикнуть она так и не смогла. Да и кто бы ее послушал?
После завершения всех дел появились закуски и спиртное и началась грандиозная попойка, под шумок которой Тане удалось выскользнуть так, чтобы не попасться на глаза Котовскому. Но все предосторожности ее были излишни – воры разошлись не на шутку, и дым коромыслом стоял в кафе «Саратов» до самого утра.
– Я все-таки не понимаю, зачем это. – Таня, пожав плечами, замедлила шаг. Теперь она шла почти рядом со своими спутниками.
Таня, Шмаровоз, Хрящ и человек Японца по кличке Зайхер-Фонарь шли к Оперному театру. Зайхер-Фонарь передал Тане, что Японец велел этим вечером прийти в Оперный театр, и вызвался сопроводить лично.
– Назревает грандиозный шухер, – доверительно сообщил Зайхер, – все наши будут за местах как положено. Разве вы, мамзель, не любите театр?
– Не люблю, – отрезала Таня, – Оперный особенно.
– А я там никогда и не был, – встрял в разговор Шмаровоз, – вот будет шухер посмотреть за буржуйскую роскошь!
Таня кривила душой. Прекрасный Оперный театр Одессы не был виноват в ее неприязни. Неприязнь Тани несла в себе совсем другой смысл и была связана с воспоминаниями, которые она изо всех сил пыталась стереть из памяти, потому что боль они вызывали адски мучительную, совсем не сравнимую с болью от смерти Геки или даже бабушки. Последний раз в Оперном театре Таня была в 1914 году. И не одна.
Таня помнила нежный флер своего воздушного розового вечернего платья и невероятное ощущение счастья, охватившее ее в тот момент, когда она вошла в двери Оперного. Момент счастья, пожалуй, стоило сохранить. Но он был связан с такой болью, с такой чудовищной катастрофой, которая последовала дальше в ее жизни, что это было абсолютно невозможно.
Воспоминания были столь сильны в ее памяти, что с 1914 года Таня больше не заходила в Оперный театр. И вот она шла туда снова да не одна, а в компании отпетых бандитов. Таня горько усмехнулась: какая бездна падения! Не жизнь, а пестрый калейдоскоп.
Театр был полон. В этот вечер давали какой-то концерт. Зайхер-Фонарь усадил их в пятом ряду партера, откуда все было отлично видно и слышно. Таня разглядела Японца с его людьми, Гариком и Майорчиком-Мейером, в ложе 2-го яруса. Пятый же ряд партера был заполнен бандитами, и Таня увидела Яшку Чалого, бывшего короля Молдаванки, который вот уже год был в банде Японца. Он приветствовал ее любезным поклоном.
Концерт был скучным. Во время одного из романсов Таня прикрыла глаза, как вдруг… Гулкие, тяжелые шаги кованых мужицких сапог громко взорвались посреди красивого зала, разорвали на клочки музыку. В зал с двух сторон входила толпа каких-то людей в кожанках, с оружием.
– Маэстро, сворачивай музыку! – рявкнул чей-то громовой голос. Испуганные артисты сбились на сцене в кучку. Мир новый, мир жестокой войны решительно уничтожал мир старый, и Таня вдруг почувствовала мучительную тоску от надорванной на середине строки романса, от того, что все эти розы, соловьи, хризантемы ничего не значили и ничего не говорили для обладателей подкованных железом сапог – сапог разрушения и войны.
