– Да тебе пригрозишь! Это я так, просто. Компания у тебя больно нехорошая. Предупредил просто. Ну, я пошел.
– Я не убивала Туза. – Таня вся дрожала и никак не могла сдержать эту дрожь.
– Пускай языком метут. До такой, как ты, всегда языком мести будут, – усмехнулся Японец. – Ты ко мне через пару дней зайди. Есть до тебя разговор.
– Зайду. Спасибо тебе.
– И держи нос повыше! – засмеялся он. – Пусть все думают, что ты носом небо пробьешь. Даже если из него просто сопли текут – потому и задрала!
Японец пошел дальше по залу, а Таня вдруг ощутила нечто похожее на удар электрического тока. В зал входила Мария Никифорова, а вместе с нею – двое незнакомых мужчин. К ней шел Японец. Никифорова жестко, по-мужски, протянула ему руку. Между ними завязался долгий разговор, но о чем говорили, Таня слышать не могла.
– Плохо дела… – тоскливо протянул Шмаровоз, – как бы она на нас собак не завесила. А то будем иметь шо послушать, прямо за так.
– Не хипиши. Японец мужик не дурной. Если позвал ее до сюда – значит, так нужно, – отозвался Хрящ.
– Она что, воровка? Да какое к Одессе имеет отношение эта стриженая вобла? Да ее с детства не подкоптили, вот она и протухла, – возмущался Шмаровоз.
– Она воровка, – сказала задумчиво Таня, – только ворует она не вещи, а души людей. Дьявол…
Шмаровоз хмыкнул, а Хрящ ничего не сказал. Таня между тем не спускала глаз с лица Никифоровой. И та медленно, словно загипнотизированная, повернулась к ней. На лице ее не было никакого выражения, оно было плоским и невыразительным, как доска. Но Таня прямо каждой своей клеткой чувствовала кипящую ненависть, бурлящие под маской равнодушия разрушительные черные страсти. И ей казалось, что она вглядывается в черную, зловонную бездну. Через мгновение Никифорова отвернулась, словно Таня была пустым местом. Очень скоро ее заслонили другие люди.
– Разве Японец не знает, что это она убила Корня? – начала было Таня, как вдруг осеклась, почувствовав на своем плече чью-то руку – чужую, незнакомую. Таня дернулась, как от удара, и обернулась.
За ней стоял лысый гигант. Лицо его было самоуверенным, и Тане вдруг подумалось, что он чем-то напоминает Никифорову, – смотрит совсем, как она. Таня почувствовала растущую в себе неприязнь.
– Эй, так ты и есть Алмазная? – Гигант смотрел на Таню так, словно хотел вобрать ее всю в себя одним взглядом. – Я о тебе слышал. Я Котовский!
– А я о тебе нет, – покривила Таня душой. На самом деле она очень много слышала о Котовском и сразу догадалась, кто стоит перед ней.
– Дерзкая, – усмехнулся гигант. – Люблю таких. Ты сразу после схода не уходи. Я поговорить с тобой хочу.
– О чем? Говори сейчас!
– Да не для чужих ушей мои слова. Вот познакомимся поближе… Тебе понравится! От меня с кислой миной никто еще не уходил.
– Не собираюсь я с тобой знакомиться, – твердо проговорила Таня, хотя от страха ноги у нее подгибались. – У меня и своих дел по горло.
– А я тебя и не спрашивал! – рявкнул Котовский. – Сказал: не уходи. Я два раза не люблю повторять.
– Да плевала я на то, что ты любишь или не любишь. Дай пройти!
– Люблю таких, с огоньком. Ты как раз в моем вкусе!
– А ты – не в моем! Сказано тебе – дай пройти! Не стой на дороге.
– Значит, жду тебя после схода.
– До конца жизни ждать будешь, – усмехнулась Таня.
– Смотри, пожалеешь! Я не всех зову к себе.
– Да пошел ты!.. – не выдержала Таня вдруг, неожиданно даже для самой себя, выплеснув на него весь суровый жаргон Молдаванки. Обычно она никогда не ругалась так грубо, да еще в присутствии других. Но этот человек почему-то вызывал у нее страшную, просто чудовищную неприязнь.
– Пожалеешь, сука! – Котовский дернулся, как от удара, и быстро зашагал прочь, глянув на Таню так, что она почувствовала в груди страшный холод.
– Ха, Алмазная. Да ты самого Котовского отшила! – присвистнул Шмаровоз. Тут только Таня сообразила, что Хрящ и Шмаровоз все это время стояли рядом с ней и слышали весь разговор.
– Да пошел он!.. – снова повторила Таня, не узнавая саму себя.
– Ну и дура! – резко сказал Хрящ. – Котовский мужик шо надо! Партия завидная. Все бабы от него мрут. А он тебя позвал.
– Вот и иди к нему сам, если хочешь!
– Дура ты, Алмазная, – скривился Хрящ. – Так завела бы себе хахаля, шо вся Одесса бы обзавидовалась, а теперь вот нажила врага.
– Я не люблю таких.
– Вот я и говорю – дура, – повторил он. – Ты наперед не умеешь соображать. Зря ты его отшила. За таких друзей держаться надо, а не посылать их почем зря.
– Он мне не друг.
– Мог бы стать другом. Но раз ты такая дура – станет теперь врагом.
Таня с легкостью согласилась с тем, что она дура. Да, дура – со всеми, во всем. Она могла вытерпеть что угодно, но только не этого лысого типа с глазами убийцы. Разве она могла объяснить Шмаровозу или Хрящу, что от одного его взгляда в ее жилах застыла вся кровь? А на душе стало так мерзко, словно увидела перед собой не человека, а гадюку? Нет, объяснить все это Таня не могла. А потому тихонько села в конец стола, рядом с Хрящом и Шмаровозом. Сход начался.
