Вот улицы здесь действительно были плохие. Немощеные тротуары, голая земля, размокающая под снегом или дождем. Или еще хуже — деревянные бруски, колдобины, рытвины, ямы. Не ровен час сломаешь ногу в темноте. А темнота была здесь кромешной. Молдаванка никогда не освещалась — ни в царские времена, ни при большевиках.
Что ж, остается попробовать пойти в квартиру и узнать, что случилось с уборщицей. Наверняка там есть кто-нибудь, способный внятно отвечать на вопросы. Час ведь ранний, так что если там пьют, а там наверняка пьют, то еще с утра не успели надраться.
Таня уже собралась перейти дорогу, как вдруг… С угла на достаточно большой скорости завернул черный автомобиль. И не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы сразу понять, что принадлежит этот автомобиль чекистам. Такие машины не спутать было ни с чем.
Таня насторожилась. От Тучи она уже знала, что ее больше не ищут. А преследовавший ее следователь в награду за деяния в банде Кагула вернулся в Киев и забыл о ее существовании. Так что для чекистов она вроде как умерла. Но все равно — в таких делах никогда не можешь знать наверняка. А потому лучше подождать, не высовываться и посмотреть, что будет дальше.
Автомобиль остановился как раз возле шестого номера. Таня почувствовала холодок в груди. Неспроста это, ох неспроста. А дальше… Дверцы автомобиля открылись. И первым, кто вышел оттуда, был Володя Сосновский.
Таня замерла. Ей вдруг показалось, что ее ударили под дых. Она быстро метнулась в ближайшую подворотню и затаилась там, жадно прильнув глазами к узкой щели в заборе.
Володя. Почти такой, как всегда. Нет, не совсем. Он изменился. Похудел, осунулся. На лице появились новые морщины. Но такой же подтянутый и представительный, как и раньше. Красивый. Худоба ему шла. А бледность только подчеркивала выразительную аристократичность его лица. Ту внешнюю утонченность, которая была выжжена в сердце Тани каленым железом.
Ей вдруг захотелось плакать. Она даже не представляла себе, что Володя мог вызвать в ней такую гамму чувств. И ей стало страшно.
Что-то внутри нарастало, как снежный ком, заставляя кровь холодеть. И еще это обжигающе мучи- тельное чувство тревоги, чего она не могла ни понять, ни объяснить.
Тане вдруг померещилось, что когда умирала Наташа, Володя был там, в палате инфекционной больницы. Она не помнила тот момент, он стерся из ее памяти, а Туча не говорил. Но Тане всегда казалось, что Володя был там… А может, она все время думала о нем, потому и ощущала его присутствие. А если он там был, то почему ушел? Почему оставил ее одну?..
Почему его не было в доме Тучи, когда она умирала и никто не давал и ломаного гроша за ее жизнь? А между тем Таня была готова поклясться, что Володя любит ее по-прежнему. Она чувствовала это подсознательно — так, как чувствовала всегда. Так почему же его не было с ней?!
Затаившись, наблюдая за Володей Сосновским, Таня буквально впилась в него взглядом, слышала, как бьется ее измученное сердце.
Вслед за ним из машины вышел еще один мужчина в штатском, молодой, с казенным нагловатым лицом. В нем сразу можно было признать чекиста, Таня умела различать такие лица. И еще появился молоденький милиционер в форме с винтовкой. Все трое двинулись к дому.
Время пошло. Таня собиралась стоять до последнего — наблюдать, когда они выйдут. Шофер автомобиля заглушил двигатель.
Но ждать пришлось недолго. Прошло минут десять, когда вдруг вся процессия появилась в подъезде, но уже в обратном порядке: впереди выступал милиционер с винтовкой, за ним — Володя и чекист. А вот между ними шел мужчина средних лет, в котором сразу можно было разглядеть горького пьяницу и коренного жителя Молдаванки.
Волосы его были вслокочены, лицо — багровым, одежда — бедная и грязная. Возраст — между 30-ю и 40-ка. Однако этот человек не был арестован — руки его были свободны, и шел он свободно, о чем- то вполголоса беседуя с чекистом.
Все уселись в машину: милиционер впереди, мужчина — между Володей и чекистом на заднем сиденье. Взревел двигатель, и автомобиль, урча, покатил вниз по Южной, к Колонтаевской.
Что это — Володя работает в милиции? Таня не понимала, но в это ей верилось с трудом. Он ведь мечтал стать писателем. Зачем ему возвращаться в милицию? Что-то здесь не то. Нужно выяснить. С легкостью перебежав дорогу, она вошла в подъезд.
Звонок дребезжал громко, но на него никто не ответил. За обитой потертым дерматином дверью не слышалось ни звуков, ни шагов, ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии людей в этой квартире. Таня снова нажала звонок. И вновь — никакой реакции. В квартире никого не было.
Сзади скрипнула, приотворяясь, дверь. Так всегда бывало в одесских домах — на шум появлялись соседи. И в этот раз из-за двери выглянуло румяное, молодое, пышущее здоровьем лицо. На руках женщины спал толстый младенец, укутанный в плотное одеяло.
— Вы к кому? — Она с интересом посмотрела на Таню.
— Я ищу Глафиру Чернову, — Таня повернулась к ней.
— Так нет ее! А сына забрали! Да за то и кажу. Милиция за ним приехала. Вот только за сейчас.
— Его арестовали?
