– Да? Странно, – я уже не знала, верить Юре или не верить. Одной заносчивой фразой, которая в сердцах сорвалась с его языка, он весьма подпортил наши отношения. – Пискунов лежит в травме, но не в реанимации, куда не пускают. Меня к нему в палату пропустили беспрепятственно.
«Впрочем, я ни у кого разрешения не спрашивала», – мысленно отметила я.
В какой палате лежит Пискунов, я узнала из списка, вывешенного перед входом в отделение. Потом, воспользовавшись отсутствием на посту дежурной медсестры, я свободно прошла туда, куда мне надо.
– Да? – затаив дыхание, спросил Юра. – Ты была у него? И как он?
– Рука сломана. Пара ссадин на лице. Говорит, что внутренности все отбиты, еще сотрясение мозга. А вообще он зол на тебя, – не стала я обнадеживать Юру. – Очень зол. Пыталась замолвить за тебя словечко, но как-то безрезультатно. Он очень враждебно настроен. Юра, может, ты ему денег дашь? А?
Речь шла не о взятке. Безусловно, если состоится суд, то Юре придется выплатить все материальные затраты потерпевшего. Но когда это будет? Через месяц? Два? Три? И хотя Пискунов кричал, что не возьмет ни копейки, деньги нужны на лекарства, на продукты. А, судя по всему, Аркадий Петрович одинок. В палате на тумбочке я не увидела ни домашней чашки, ни каких-либо продуктов, принесенных из дома. Даже пижама на нем была больничная. Может, поэтому он такой злой?
– Я и хотел, но меня не пустили! – напомнил мне Юра.
– Сходи еще раз. Кстати, он лежит в палате один. Поговоришь с ним без свидетелей, попросишь хорошо. Может, он пойдет на уступки и не будет настаивать, чтобы дело дошло до суда.
Я ничего такого не сказала, но при слове «суд» Юркино лицо лишилось последней кровинки. На лбу выступила крупными каплями испарина. Он потянулся к чашке с чаем, сделал большой глоток и, конечно же, обжегся.
– Черт!
– Осторожней! – воскликнула я. – Запей холодной водой.
– К черту воду! В пору напиться. Это что же, мне могут срок впаять?!
– Юра, если человек останется инвалидом… – я не стала развивать эту мысль. Юрка и так дрожал как осиновый лист. Мне показалось, он уже представил себя на нарах в зэковской бесформенной робе. – Короче, иди, проси, дави на жалость, деньги предлагай. Что хочешь делай!
– Да-да, конечно, – проглотил он ком в горле. – Сегодня уже, наверное, поздно?
– Не думаю. Самое время. Сейчас в отделении только дежурный врач и медсестра. Тебя пропустят, или как-нибудь сам проскочишь.
– Мне еще деньги собрать надо. Сколько ему предложить?
– Не знаю. Решай сам. И не затягивай с визитом. Пискунов уже себя накрутил против тебя. Нелегко тебе придется. И парламентеров он не жалует. Подумай, как его расположить к себе. Ну ладно, мне пора.
Я демонстративно отставила чашку, чтобы выйти из-за стола, но Юра меня остановил:
– Вика, посиди еще немного. Если бы ты знала, как мне одиноко, – простонал он, обхватывая руками голову. – Я один!
– Не хнычь, у тебя есть друзья. У тебя есть девушка, – вспомнила я особу кукольной внешности, которая на прошлой неделе ждала Юру у входа в «Три самурая». – Где она?
– Кто? Я не знаю, о ком ты. У меня много подружек, но подружки не есть девушки. То есть они, конечно, девушки, но не для души, а для времяпровождения. У меня нет планов вести кого-то в загс. Значит, и оплакивать меня некому, и довериться тоже некому.
– Странно, я думала, что на личном фронте у тебя все в порядке.
Откровенно говоря, я была удивлена сказанным. Юра отличался приятной внешностью. Его обаятельная улыбка заставляла девичьи сердца биться в ускоренном темпе. Все наши официантки тайно по нему вздыхали, но романов на работе он не заводил – что было весьма мудро с его стороны. Зато за пределами «Трех самураев» его частенько видели то с одной, то с другой барышней. Неужели среди них не было ни одной, которая бы сейчас его поддержала и утешила?
– В порядке, только поплакаться некому. Мои подружки любят смеяться, хорошо проводить время, но сострадать – это не по их части. Они просто не умеют этого делать. Они даже не представляют, что тебе может быть плохо только лишь потому, что плохо твоему другу.
– Выбирай других, – посоветовала я.
По Юркиному лицу пробежала тень. Глаза затянулись поволокой. Он как будто вспомнил что-то сокровенное и особенно грустное, что обычно хранят в глубине души, куда нет доступа посторонним.
– А я и выбирал. Катя, Лена, Ника, Даша … Вика, Ира, – отшутился он. – Много их было. Возможно, и была среди них та единственная, но я ее не разглядел. Или не захотел разглядеть. Так что теперь я один. И зачем ты, Вика, так рано вышла замуж? – спросил он, вновь вернувшись к амплуа местного Казановы.
У меня есть правило: не обсуждать свою личную жизнь ни с кем. Я никак не отреагировала на шутку, а перевела разговор в иное русло:
– Юра, неужели у тебя нет родственников? Кстати, как ты потерял родителей? Извини, что спрашиваю. Можешь не отвечать.
