Моему взору открылась поистине чудовищная картина — на земле, под ногами взмокшего от пота мужчины лежало насмерть забитое животное. Я даже не сразу поняла, что это была бедная овца, так сильно ее шерсть покрылась кровью. В руках у Колчина был кнут, и им он застегал несчастное животное до смерти. Овца уже не шевелилась.
Не убил быстро, как это обычно делали деревенские, чтобы не мучить скотину. А именно забил кнутом. На его руках и лице были брызги крови, как и на рубашке.
К моему горлу подкатила тошнота, я зажмурила глаза от увиденного.
Да разве человек он вообще? Как так можно… Настоящее чудовище.
И не успела я даже собрать мысли в кучу и уйти от забора, как услышала кое-что, что заставило меня замереть на месте:
— Скоро и до тебя, рыжая сучка, доберусь.
Отшвырнув кнут, он выпрямился и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Размазал брызги еще больше.
Сердце мое стучало бешеным набатом, сигнализируя, что пора отсюда бежать. Если он меня увидит… Он же обо мне говорил! И истязая бедное животное, он тоже думал обо мне! Какой кошмар…
На негнущихся ногах я бросилась прочь. Перебежала дорогу, молясь, чтобы он меня не увидел. Так страшно мне даже перед медведем не было. Ведь медведь — это животное. У него все на инстинктах. А тут… Я не могла назвать этого… человеком. Он им не был.
Не выдержав, упала в траву около велосипеда, и меня вырвало. Мне было плохо, жутко мутило, но, стараясь не задерживаться, я поднялась и в трясущихся руках покатила велосипед вперед. Прочь отсюда. Прочь от этого кошмара.
Услышал он меня или нет. Увидел или нет. Я не знала.
Я даже не оборачивалась. Настолько мне было даже противно думать об этом.
И это за него я должна выйти замуж? Ему доверить свою жизнь и будущее? Да он же меня до смерти заколотит буквально сразу после свадьбы.
Теперь уже слухи про его прозвище «Синяя борода» мне не казались смешными и глупыми. Возможно все и началось из-за того, что кто-то стал свидетелем его жестокости, как и я.
Возможно, он таким образом вымещал свою злость из-за своих проблем. Но это ненормально и просто отвратительно.
Когда я добралась до дома уже стемнело. Тусклый фонарь во дворе скупо освещал двор. Землю развезло, превратив все пространство перед домом в жижу. В полумраке тихо покрякивали утки, укладываясь спать.
Рефлекторно я огляделась во дворе, отмечая про себя то, что раньше перестала замечать. Что двор не такой огромный, как казалось в детстве. И несмотря на то, что чистый, смотрится уныло и даже угрюмо. Все серое, размытое дождем. Никаких ярких красок.
Дома внутри у нас была такая же обстановка. Аскетичная, пустая. Все выскоблено до блеска, и нет никаких расставленных по дому милых мелочей.
С тяжестью на сердце я вдруг поняла, что возможно никогда не буду скучать по родному дому. По Сеньке да. По близнецам, и по Анфисе. И по родителям, и даже по своим грубоватым братьям. А по месту, где я прожила восемнадцать лет — нет.
Вот натянутые веревки, на которые я тысячное количество раз вешала белье. Когда была маленькая, то пряталась от Дуняши в огромных влажных простынях. А она, припугивая, искала меня. Я хохотала и визжала от восторга.
Нет, к сожалению, это не настоящее воспоминание. А мною выдуманное. Нам было некогда бегать и хохотать, мы всегда были заняты делом.
Вот деревянный стол, за которым было бы так здорово собираться всей семьей и чаевничать в хорошую погоду. Жаль, что мы никогда этого не делали.
В нашем доме не было детства. И мне не жаль отсюда уезжать.
Оставив велосипед у крыльца, я поднялась в дом. Меня никто не встречал, и не ругал. Это даже насторожило. Нервно озираясь, я прошла на кухню.
— Стеша! — ко мне тут же подбежал Сенька, уткнувшись вихрастой головой в подол.
Все собрались за ужином. Закусив губу, я ожидала скандала, криков или как минимум наказания, но все молчали.
Мужчины методично жевали пищу, не обращая на меня внимания. Мать подняла суровый взгляд и тут же, словно нехотя, опустила глаза в тарелку. Анфиса, бледная и испуганная, дрожащей рукой корябала ложкой по тарелке. Близнецы как обычно тихо переговаривались между собой.
Так я и стояла столбом, вцепившись в младшего брата, пока мать не буркнула:
— Садись есть.
— Я не голодна, — тихо ответила я.
Во мне прокатилась волна облегчения. Пока что скандал откладывается.
Меня все еще мутило, да и вообще, хотелось упасть на кровать и уснуть. Так я устала. Внимательно посмотрев на меня, мать поднялась и подошла.
— Выглядишь бледной. Иди приляг.
Не рискуя возразить, я прошмыгнула в нашу с Анфисой комнату, улегшись на кровать. Отвернулась к стенке, пытаясь унять дрожь и тошноту. Я, и впрямь, чувствовала себя скверно.
— Ты не заболела? — спросила через пару часов Анфиса, когда я так и не появилась на кухне хотя бы за перекусом.
Ничего ей не ответив, я упрямо смотрела на стену. В глазах жгло.
— Я так понимаю, ты последовала моему совету, — мягко продолжила она.
Присев на кровать, она погладила меня по волосам.
— Ничего, все наладится.