Возможно, это способ Джоны извиниться за то, что он был полным засранцем.
– Ну, это уже что-то. Пожалуй, – говорю я. Но для того, чтобы простить его, мне потребуется чертовски больше, чем это.
– Вы почти незнакомы, Калла.
Саймон делает паузу, чтобы отпить глоток послеобеденного чая – без сомнения, из своей любимой фарфоровой чашки «Веджвуд»[16]; этот парень так предсказуем, – прежде чем я слышу, как он ставит ее на металлический офисный стол.
– Вам обоим потребуется время, чтобы почувствовать себя комфортно и понять друг друга.
Кухонный стул скрипит, когда я наклоняюсь вперед, чтобы зачерпнуть последний яичный желток кусочком тоста и засунуть его в рот.
– Я здесь всего на неделю.
Смогу ли я хотя бы приблизительно понять своего отца за это время?
– Это само собой разумеющийся срок. Ты можешь перенести свой обратный рейс и остаться дольше. Поэтому мы заплатили за этот билет больше. Так что у тебя есть варианты.
– Я думала, это для того, чтобы у меня была возможность улететь обратно раньше, если эта поездка окажется неудачной. – Конечно, Саймон смотрел на это по-другому. – При том, как сейчас обстоят дела, неделя уже кажется смертным приговором.
– Ты знала, что это будет нелегко.
– Да, но это будет невозможно, если отец будет убегать каждый раз, когда я вхожу в комнату.
– Он убегает? Или это ты прогоняешь его?
Я хмурюсь.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты сдерживаешь в себе много обид, Калла. Годы обид, за которые ты привыкла скрывать свою боль. Ты не очень хорошо ее прячешь, а Рен не из тех, кто будет с этим бороться. Если вы собираетесь воссоединиться, да еще за такой короткий промежуток времени, вам нужно найти способ общения, даже если это будет трудно и неловко. Хотя бы на время.
– Я пытаюсь, но… это сложно.
Как можно строить отношения с кем-то, не простив его сначала?
– Просто помни… ты не можешь контролировать его, но ты можешь контролировать свое поведение по отношению к нему.
Я издаю внутренний стон. Почему тихие слова Саймона, кажется, несут в себе то же послание, что и версия о травме тупым предметом, которую ранее озвучил Джона?
– Рен упоминал что-нибудь о прогнозе или вариантах лечения? Совсем ничего? – перебивает мама, ее голос по громкой связи звучит в отдалении.
Она расхаживает по кабинету Саймона. Клянусь, это одно из ее любимых занятий. Он жалуется, что мама проложила круговую дорожку в персидском ковре его бабушки.
– Мы разговаривали около двух минут прошлой ночью, мам, – напоминаю я ей. – Но Агнес сказала, что на следующей неделе он едет в Анкоридж, чтобы начать химиотерапию и облучение. И он совсем не выглядит больным.
– Это хорошо. Наверное, они рано это выявили.
В голосе мамы невозможно не заметить облегчения. Саймон тоже должен был уловить его. Что он при этом чувствует? Боже мой, я начинаю говорить как мой британский отчим-психотерапевт.
Раздается звонок, сигнализирующий о том, что дверь в кабинет Саймона только что открылась.
– Это мой следующий пациент. Позвони мне вечером, если захочешь обсудить это еще.
– Спасибо, Саймон.
– Но не между десятью и одиннадцатью часами вечера по моему времени, если сможешь. Будет один документальный фильм Би-би-си о…
Я не слушаю его, мозг переключается на мысли о том, как я собираюсь скоротать остаток дня в ожидании ужина у Агнес. Я могла бы направиться к «Дикой Аляске», чтобы получше рассмотреть самолеты и людей, которым мой отец отдал предпочтение перед собственной дочерью. Но тогда я рискую получить еще один неловкий двухминутный разговор с ним. И, что еще хуже, столкнуться с Джоной.
Слава богу, я взяла с собой компьютер.
– Не вешай трубку, Калла, – окликает меня мама. Раздается шквал приглушенных звуков и щелчков, а затем ее мягкий и мелодичный голос звучит у меня в ухе, когда она выходит из кабинета Саймона. – Привет.
– Ты получила фотографии, которые я прислала? Они уже должны были прийти.
– Дай мне глянуть. Да! Они тут. О боже мой! Это то, на чем ты прилетела в Бангор?
– Меня чуть не стошнило.
– Но там даже багаж не помещается!
– Именно поэтому все мои вещи сегодня отправляются грузовым рейсом из Анкориджа.
– С какой стати они прилетели за тобой на этом?
– Потому что Джона – осел, и ему очень не нравится, что я дышу его драгоценным аляскинским воздухом.
Я ввожу маму в курс событий дня, связанных с Джоной, вызывая многочисленные вздохи и стоны.
– Но у тебя же аллергия на молочные продукты! Это не просто каприз. Это настоящая медицинская проблема, – говорит она.
– Скажи? – Я опускаюсь на скрипучий кухонный стул, чувствуя себя оправданной. Наконец, кто-то еще раздражен выходками Джоны. В этом я всегда могу рассчитывать на свою маму. – Он самый большой засранец, которого я когда-либо встречала.
– Почему Рен держит его рядом?
– Потому что я нахожусь в Мире Наоборот, где он всем нравится. – Я закатываю глаза, несмотря на то, что мама этого не видит.
– Просто избегай его. Я не хочу, чтобы он делал твое пребывание там более тяжелым, чем оно уже есть.
