— Дивно, как Васька Еремеев над воеводами властвует. В иных городах не больно чтут подьячих и простому казаку их слово — не указ.
— Плут Васька, да умен. И заведеньям московским его не учить, — дивясь Куземкиным словам, ответил Степанко.
— На Красном Яру он с каких пор?
— Сослали Ваську по указу государя, дай бог памяти, годков с двадцать тому. И был определен Васька в казаки, да тогдашний воевода приметил в нем умельца приказного и взял к себе. С того дня и сидит он в приказной избе, — все еще не понимая, зачем это нужно Куземке, сказал Степанко.
— За грех-то какой сослали?
— Плут он, неправду писал в бумагах посольских. А тебе что?
— Каки таки бумаги?
— Спаси, господи, и помилуй, в царские палаты вхож был Васька, с иноземцами к царю на поклон ходил, с боярами ездил в разные иные земли, да что-то с умыслом в бумагах напутал…
— А дощаники он не грабил?
Степанко рассмеялся, аж слезы на мутных глазах закипели:
— Дурной ты, такие люди на разбой не ходят. Гулебщику удаль нужна, а где ее взять Ваське? Вот Родион Кольцов годен в гулебщики, ему сабля, что женка родная, кистень — братец любезный. У Алтын-хана на спор боролся с мугальским батором, уложил того мугала. Помнится, Родька парнем был, а в остроге в ту пору жила девка Авдотья, в Енисейский острог потом съехала, эта Авдотья была ох уж и дородна и мужиков приискивала. Держала она за обычай: на те сладкие забавы парни носили ее на руках. Собирались по трое и по четверо. Они и донесут ее до леса, да так умаются, что уж и ничего-то им не надобно. А Родион один носил ее туда и обратно.
Куземко уже не слушал хозяина, думал о своем. Если не Васька, то кто еще, кто? У кого взял нож подьячий? Однако долг Ваське — двух соболей — платить надо. Занять бы где шкурок, что ли.
Подьячий сам напомнил о должке. Повстречал Куземку на торгу, озираясь, шепнул на ухо:
— Ножишко мой, простите, приглянулся? Не запамятовал ли, что сулил?
— Помню. Дорого, да уж заплачу, — сказал Куземко и неожиданно спросил: — А где взял ножик?
— Смотри, не сыск ли затеваешь. Не было бы промашки.
— Знать хочу, не чужой ли ножик куплю.
— Мой, сам сковал, сам березовый оклад для ручки выточил.
— Неправда, вот те крест — неправда!
Васька с хитрецой поглядел на Куземку, пытаясь понять причину неистового Куземкина любопытства. Но тот не сказал ни слова более, и Васька при всей его проницательности так ничего и не понял.
— Приноси должок — все тебе открою, как на духу, — проговорил подьячий, прощаясь.
Прикинув, где можно взять соболей взаймы, Куземко отправился к Бабуку. Он застал князца дома. Бабук шомполом чистил у костра пищаль, слушая неторопливый рассказ младшего брата, Бугача, о том, как он, Бугач, ходил на охоту в тайгу. Бабук заинтересовался тем, что говорил Бугач, и не остановил брата, когда в юрту вошел гость. Лишь жестом пригласил Куземку на конскую шкуру к очагу.
— Я добыл десять и еще два раза по десять соболей, — сказал Бугач, обнажив в улыбке ровный ряд зубов.
«Чему он улыбается?» — невесело подумал Куземко, ожидая конца Бугачева рассказа.
И вот Бугач выговорился, часто засопел трубкой. Бабук отложил пищаль в сторону, грубо бросил:
— Ты хотел Санкай, и я позвал Курту.
— Так было, — согласился Куземко.
— Зачем вы с атаманом ловили Бабука? Теперь воевода ругает меня.
— Не по доброй воле поехал я с Родионом.
— Ну как по доброй? — покачал головой князец. — Теперь ты хочешь двух соболишек, чтобы отдать подьячему.
— Откуда узнал?
— На торгу видел тебя и Ваську, про ножик подумал. Где соболишек возьмешь? Однако, у меня попросишь.
Куземко уже сказал себе, что приехал к князцу напрасно. Но Бабук вдруг потянул из угла плетеный из тальника короб, откинул крышку, порылся в нем и выкинул одну шкурку и другую. Соболи были светловатые, недорогие, но и таких отдавать Ваське было жалко.
На этот раз Куземко заглянул к подьячему прямо домой. Еремеевская чистая изба высокими слюдяными окнами выходила прямо на торг, не изба — боярские хоромы. Во дворе неистово гремели цепями большемордые, с лоснящейся шерстью псы. Васька еле удерживал их за ошейники, чтобы дать Куземке пройти к резному крыльцу.
— Принес? — потянулся подьячий к казаку, едва они вошли в сени.
— Со мной. Вот, погляди.
Васька жадно схватил соболей, потащил к свету, повертел в руках, подул на них и разочарованно сказал:
— Продешевил я. Мех дымчат и прел.
— Кто дал тебе ножик?
— Запамятовал. Ты в среду на той неделе приходи-ко, маленько дровец порубить. Немочен я, а Тришка в деревне.
Куземко в ярости погонял желваки, но в среду опять был у Васьки, под навесом дрова рубил чуть ли не до ночи. Перед тем как уйти, принял от подьячего чарку можжевеловой водки и курник.
— А ножик-то поднес мне Харя, покойничек, царство ему небесное, — сказал Васька на прощание. — Дружками были.
— Он ли?
— Истинно говорю. Истинно, батюшка моя, — перекрестился Васька.
