Между тем, пока озадаченный Дага-батор гадал, что же произошло с Иренеком, начальный князь вел разговор с послом по имени Байту-зайсан. Гость был весьма знатен, в халате побогаче, чем у Дага-батора, в позолоченном шлеме, и представлял здесь другого властелина Великой степи — джунгарского Сенге-тайшу. Под надежным покровом беззвездной ночи въехал он, никем не замеченный, в улус Иренека, предварительно через верных людей условившись об этой встрече. Байту-зайсан не хотел, чтобы кто-то знал о переговорах джунгар с киргизами, а особенно посланец извечного врага Джунгарии — Алтын-хана.
Уронив на скрещенные руки свежевыбритую в темени голову, Иренек внимательно слушал Байту-зайсана. Когда тот говорил какое-то непонятное князцу слово, Иренек косился на сидящую поодаль жену, которая по рождению была черной калмычкой. Она быстро схватывала и переводила кусок певучей речи Байту-зайсана, не понятый мужем, и начальный князь снова опускал голову.
Байту говорил много и вкрадчиво, часто повторялся, и все-таки цель его приезда к киргизам пока была неясной. То ли он приехал за помощью, то ли предлагать помощь, то ли ни то и ни другое. Наконец Иренек не выдержал:
— У горящей травы жар силен, у мудрого человека слова сильны. Но неворошенный жар лежит под пеплом. Почему бы Байту-зайсану не сказать прямо о цели приезда.
Байту-зайсан, обжигаясь, выкатил пальцами из очага красный уголек и принялся раскуривать трубку. В шатре запахло богородской травой — джунгары подмешивали ее в табак. Сделав несколько глубоких затяжек, зайсан заговорил снова:
— Мой повелитель могущественный Сенге-тайша давно следит за Киргизской степью. Его огорчают опустошительные набеги Алтын-хана, а равно и усиление русских на Енисее. Но Сенге-тайша не мог защитить киргизов, потому что занимался внутренними делами государства.
Слушая зайсана, Иренек вспоминал старую Абакай, вспоминал клещеногого Табуна и Бехтена, они с жаром отстаивали на совете князей союз с джунгарами — как бы пригодились они теперь для установления равноправных отношений с Сенге-тайшой! Иренек не хотел давать кому бы то ни было клятвы на вечное холопство: он, государь над своим народом, подобен другим государям, владеющим иными народами. Что же касается дани, то почему не платить, если от джунгар будет помощь войском, когда русские и Алтын-хан придут за скотом и соболями.
— Наша степь — стегно молодого жеребенка. Каждому хочется урвать самый лакомый кусок, — сказал Иренек. — Все рвут, и всем никак не хватает, чтобы насытиться. Так пусть это стегно будет у одного Сенге-тайши…
Только после расплескавшегося маревом полудня Иренек торопливой походкой вышел из своего шатра. Дага-батор, часто кланяясь, бросился ему навстречу:
— Да покинут злые болезни начального князя киргизов!
Иренек молча, с достоинством кивнул, вскочил на гнедого аргамака и, не разбирая дороги, поскакал вдоль бугристого, извилистого берега. Божье озеро лежало тихое под слоем льда и снега, покров еще только темнел и лишь кое-где со слабым звоном обрушивался в воду. С лиловых гор тянул сырой ветерок, ласковым щенком лизал он разгоряченное смуглое лицо князя.
Настал великий день надежды, что Киргизская орда наконец-то объединится и, поддержанная джунгарами, уже не позволит отрывать от нее природных кыштымов и брать аманатов в русские остроги, которые копьями вонзились в степь. Так думал Иренек, улавливая ухом приближавшийся тяжелый топот коня Дага-батора.
Когда они по выбитым в пикульнике тропкам объездили все отряды, Дага вдруг заметил:
— Твои воины не уступят казакам. Теперь можно идти к Красному Яру.
Иренеку это польстило. Но он ответил со сдержанной улыбкой:
— Необъезженный конь пугливый.
— Почему ты терпишь русских? Они берут с тебя дань. Мне сказали, что по твоей земле собирают соболей два казака. Разве рога марала вырастут до неба? Разве ты допустишь разорения улусов?
— Была бы пища — мыши найдутся, — буркнул Иренек. — Я отучу их брать чужое.
Вернувшись к себе в шатер, он уже не застал Байту-зайсана, посланца могущественного Сенге-тайши.
В Киргизской степи по обычаю всеми почиталось высокое родство. Пусть не разбогател Маганах от калыма, само имя князца Шанды служило пастуху надежной опорой и защитой. Даже ничего не забывающий Иренек давно простил ему измену, когда, вместо того, чтобы освободить Табуна, Маганах переметнулся к русским. Князцы охотно брали Маганаха в дальние поездки — только в Томск с послами он ездил два раза, — хвалили его, отважного воина и охотника.
Но так было до ухода Шанды под Красный Яр. Ушел Шанда — и жизнь Маганаха переменилась. Князцы теперь старались не замечать его, а если и замечали, то относились к нему с явным недоверием, как относятся в степи к обманщикам и конокрадам, хотя понимали, что Маганах тут ни при чем, если путь Шанды разошелся с путем Иренека. Разве Маганах чем-то обесчестил свой род, разве он растерялся, струсил хоть однажды и позорно бежал от врага?
