Что оставалось делать Куземке? Мертвому не отомстишь. Нет, совсем не из простого любопытства незадолго до смерти Харя спрашивал Куземку, зачем он приценивается к ножам. Почуял, поди, неладное и поторопился сбыть ножик с рук. Знать бы тогда Куземке, кто стоял перед ним. Ну да Бог покарал душегубца, нашелся-таки добрый человек, прикончил целовальника.
Весной 1664 года алтысарские улусы кочевали на землях кызыльского племени по стремительным речкам Парне и Базыру, Кадату и Урюпу. Здесь было все, что нужно скоту: кипучие, по пояс, травы и чистая родниковая вода. Стада паслись в солнечных горных долинах на меже тайги и степи, а зимой укрывались в лесном низовье от разгульных буранов, залетавших сюда с Июсов.
Начальный князь Иренек стоял всем своим улусом на степном берегу Божьего озера, где в воду далеко врезается каменистая, поросшая карликовым ельником стрелка. От берега стрелку отделяет узкая полоска кочковатого болота. В случае опасности в эту природную крепость могли втянуться значительные силы киргизов. В положении улуса было и то преимущество, что здесь смыкаются долины Божьего озера и реки Парны, Уракская степь и Солгонские горы, что позволяло киргизскому войску быстро отрываться от противника, сбивая его со следа, а затем появляться внезапно там, где противник этого не ожидал.
Достоинства Иренекова стойбища сразу же оценил сметливый зайсан Дага-батор, который с начала осени почти безвыездно жил у киргизов. Пребывание здесь зайсана тяготило Иренека, да и других князцов, но пока что не считаться с монголами было нельзя. В свою очередь, Дага-батор понимал: в отношениях с алтысарами зачем доводить дело до открытого военного столкновения? Они уйдут в тайгу, где их потом сыщешь? И монголы лишатся дани. Тубинские, алтырские и езерские улусы были давно уже разграблены до основания, оставались одни алтысары. Правда, и они отдавали последнее, дань таяла, с каждым месяцем ее собиралось меньше и меньше. Вот почему Алтын-хан напористо требовал от русских неотложного возвращения в Киргизскую степь трех родов, откочевавших под Красный Яр, а Дага-батор подталкивал Иренека на сбор дани среди подгородных качинцев, чтобы этот скот и мягкую рухлядь отправлять Алтын-хану. Иренек вроде бы соглашался с Дага-батором, но выступать в поход не спешил, ссылаясь на слабую готовность отрядов и княжеских дружин к боям, которые непременно навяжут киргизам русские.
Киргизское войско стояло несколькими лагерями на мысах вокруг Божьего озера. Через открытую дверь своего шатра Иренек наблюдал, как в разных местах копошатся у берега конные и пешие фигурки, как они по пригорку с пронзительными криками идут в знаменитый степной напуск — атаку, сметавшую все на пути. Обучением войска занимались молодые, расторопные киргизские князцы, а более всех — Абалак, неуклонно веривший, подобно Иренеку, в грядущие победы воинственных киргизов. Абалак дневал и ночевал в лагерях вместе с воинами, хотя его собственный улус был на виду, а молодая жена томилась в холодной постели, напрасно поджидая мужа.
Каждое утро Иренек, разминая боевого коня, крупной рысью объезжал отряды. Обычно к нему присоединялся Дага-батор, он стремился не оставлять без присмотра начального князя — мало ли какое решение вгорячах может принять самолюбивый, мятущийся Иренек.
Но в один из теплых апрельских дней, когда в утренней голубизне, не смолкая, звенели жаворонки и степь уже начинала сочно зеленеть и цвела лазоревой сон-травою, когда шаловливое солнце и нежное молоко неба звали людей на простор, Дага-батор не мог дождаться Иренека. Время приближалось к полудню, а воины еще держали под уздцы оседланного гнедого со звездой на лбу аргамака. Конь нетерпеливо копытил оттаявшую землю и косил на шатер хозяина налитым кровью глазом.
Иренек имел привычку большинства кочевников: поздно ложиться спать и вставать тоже поздно. Проснувшись в зыбком полусвете юрты, он любил поиграть в мягкой постели с любимой женой и сыновьями. Если игры с женой большей частью были тихими, то с сыновьями он всегда много шумел, не давая им побороть себя. А они пуще того визжали, хватаясь зубами, как волчата, за ошкур его нагольных овчинных штанов. Но к этой поре он обычно был на своем аргамаке уже далеко от улуса.
Дага-батор недоумевал, что случилось с начальным князем. Шатер будто вымер, из него никто не выходил, и спросить об Иренеке, таким образом, было некого. Не осмеливался Дага и войти в княжескую юрту, хорошо зная своевольный, вспыльчивый характер Ишеева сына. Ишей был куда покладистее, хотя в последний для него приход монголов поступил дерзко — не явился на поклон к великому Алтын-хану, а откочевал на таежную реку. Зато Ишей безропотно приказал отогнать к монголам коней и баранов, ровно столько, сколько те требовали.
