Из-за широкого, что полати, плеча Родиона Кольцова высунулся Степанко Коловский, робко попросил дать ему сказать слово. Он советовал не посылать войска в степь ни с Атаяхом, ни с каким другим проводником. Ежели киргизы задумали какую измену, то не угодить бы к ним в засаду — окружат и перебьют всех до единого.
— Хитер, Степанушко, да еще надоумил бы, как нам быть, — сощурился Дементий Злобин.
Степанко будто не заметил атамановой ехидной насмешки, упрямо продолжал свое:
— Пусть Атаях идет в улусы. А мы острожную стену крепить станем, за помощью в Енисейский да Томский города пошлем. Все равно не выстоять нам на степи против четырех тысяч монгольского войска, а тут еще поглядим, кто — кого…
— Вот то истинно, Степанко! — вскрикнул горячий в разговоре пятидесятник Дмитрий Тюменцев.
— Не мешай, говорит ладно, — не открывая глаз и зевая, сказал Родион.
— А в степь малым числом ертаулов посылать, пусть доподлинно разведают, верны ли государю киргизы или еще как, — рассудил воевода. — Поезжай-ка ты, Степанко, да толмача прихвати, Ивашку-киргиза.
— Слышу, отец-воевода. Спасибо за честь.
Скрябин мысленно похвалил сына боярского. Вот и бражник, и в зернь поиграть может, а поди ж ты — умен, лучшего бы сам воевода не придумал. И стало Скрябину легко и беззаботно, он даже удивился, что с ним такое случилось. Еще час назад он не знал, как быть, и сомневался, что ему кто-то поможет советом. А теперь гора с плеч спала, теперь бы в хоромы свои поскорее да настоечки малиновой хватить хоть самую малость. Что же касается злых монголов, то господь не выдаст: сколько ни подходили враги к Красному Яру, а все ж город бился славно и выстоял, нужно только копить тут силу да с установлением санного пути посылать казаков рубить строевой лес.
— И чтоб доехать, Степанко, скоро и бесстрашно, — поднимаясь со стула, сказал Скрябин.
Когда Атаяху передали уклончивое решение воеводы, князец сделал вид, что ничего иного он и не ожидал: молча кивнул Ваське, говорившему воеводино слово, и направился к своему коноводу — диковатому, сторожкому сородичу. Все так же молча он рывком сел в седло и припустил в степь.
Наблюдая за удаляющимся киргизским послом с ухоженной галереи своего терема, Скрябин представил, как бы он поступил с прыткими монголами, будь у него в остроге хоть немного больше войска. Он немедленно бы отдал приказ выступать и, соединившись с главными силами киргизов, одним ударом разбил бы наголову монгольского Алтын-хана и тем заслужил милость батюшки-государя. Вот было бы на Москве удивления, было бы переполоху!
— Тот самый! — вспомнили бы о нем бояре и дьяки в Сибирском приказе.
Тот самый он и есть, Михайло Федорович Скрябин. Да не хватает у него в городе казаков да исправных пищалей. Киргизов ему тоже жалко, что безо всякой воинской защиты они перед Алтын-ханом, хотя воевода не мог забыть того, как унизил государевых слуг Якунку и Тимошку спесивый нехристь княжич Иренек, второй сын начального князя.
Степанко подогнал ременные подпруги на грудастом и крепконогом верховом коне, из мешка насыпал овса в переметные сумы под завязку и с гордым видом человека, призванного вершить важное дело, сказал наблюдавшей за ним Феклуше:
— Помолясь, завтра тронемся. Собери-ко хлебного припасу недели на две.
Феклуша от удивления раскрыла рот и суетно закрестилась на мужа. Подбирая подол летника, кинулась в подклет, вынесла в белой от соли тряпице с полпуда позеленевшего старого сала, тут же полезла в погреб за солеными огурцами и редькой. Все она делала споро, спешила, словно боясь, что Степанко передумает и никуда не поедет.
А к вечеру нарубила березовых дров и жарко натопила баню: Степанко до одури парился перед всякой дальней дорогой, ковшами пил белое вино, и потом никакая хворь в пути его не брала. И в этот раз он то и дело поддавал в раскаленную каменку устоялого, кислого кваса, лез в густой, обжигающий пар на высокий скользкий полок и остервенело стегал себя распаренным березовым веником, стегал по спине и по сухим ляжкам, по плоскому подвздошью и опять по спине. И поворачивался с боку на бок, обжигаясь и покрякивая, будто матерый селезень в камышах.
Феклуша с отменной любезностью встретила его после бани прямо на крыльце, багрового, разопревшего, в крупных горошинах пота на лбу. Кинула ему на костлявые плечи свои гибкие и ласковые руки, запричитала:
— Дай тебе Господь счастливую путь-дороженьку, сокол ты мой ясный! Да отступятся от тебя всякие напасти! Да вернешься ты домой цел-невредим!
Степанко со скукой выслушал медовые речи жены, а когда она кончила говорить, отвел от себя ее мягкие руки:
— Уж коли гораздо заегозишь, к Куземке иди. Все ж лучше, чем блудить без разбору.
— Эку напраслину несешь, Степанушко, лебедке своей белой! Не грех ли тебе! — засморкалась в платок она.
— Беда, как сладкопевна, лихоманка тебя возьми, — и, легонько отстранив ее, прошел в избу.
