Хызанче, открывая сшитый из овчин полог юрты, широким жестом пригласила казаков к Мунгату. В том же богато убранном жилье на мягких узорных кошмах и высоких кожаных подушках, подобрав под себя ноги, сидели хозяин улуса и недавний гость Красного Яра князец Атаях. Они нисколько не удивились приходу русских. Казакам показалось даже, что их здесь поджидали.
Степанко степенно снял с себя длиннополую шубу и шапку и, ни слова не говоря, потянул озябшие руки к прыгавшим в очаге синим язычкам костра. То же самое сделал Якунко. Лишь Ивашко как вошел, так и остался настороженно стоять у порога, разглядывая пеструю внутренность богатой юрты.
— Ладно ли ехалось? — степенно спросил Мунгат и сам же ответил: — Ничего доехали, однако.
Острым носком сапога Атаях подвинул в костер тлевшую в стороне седую головешку и с ухмылкой сказал, обращаясь к Степанке:
— Когда Белый царь сердится на киргизов, он говорит, что у него много воинов. Почему же воинов становится мало, когда нужно защитить киргизов?
Нет, он не так уж простодушен, этот молодой езерский князец. Обида, которую только что свез он с Красного Яра, точно сорванная болячка на теле, напоминала ему о себе. Знал бы сущую правду князец, сколько в городе хорошо вооруженных служилых людей, не судил бы русских так строго. Но об этом сейчас даже заикаться нельзя. И Степанко сдержанно сказал Атаяху совсем иное:
— Людишек у нас довольно, да гоже ли государю воевать своих холопов? Алтын-хан клятву давал нашему батюшке-царю на верность, тому и быть.
— Мой почтенный отец Иженей, лучший князь многочисленного племени езерцев, велел передать: не защитите нас от монголов, все улусы откочуют к Алтын-хану, — угрюмо произнес Атаях, глядя на подбирающееся к его ногам бойкое пламя костра.
— Алтын-хан приказал всем князцам Киргизской орды кочевать к нему со своими улусами, — упавшим голосом подтвердил Мунгат.
— Вы клялись на вечное холопство нашему царю. Али про то позабыли? — насупившись, спросил Степанко. — Да я сам к хану поеду, пусть государевых ясашных изменою не прельщает.
— Ты никуда не поедешь! — грубо отрезал Атаях.
— Зачем так говоришь государеву послу? — осерчал Степанко. — Али я сам не найду монголов без проводника?
— Мы не пустим тебя к Алтын-хану, пока не скажет Ишей, как быть.
И поняли казаки, что переменчивая их судьба теперь целиком в руках Ишея. Если начальный князь Киргизской земли бесповоротно решит идти к монголам, то посольству Степанки не сдобровать. Если же Ишей ответит Алтын-хану отказом, киргизы будут неусыпно охранять послов, чтобы не допустить расправы над ними и тем не ввести в гнев красноярского воеводу.
— А ну как убегу от вас к Алтыну? — задиристо спросил Степанко.
— Тебя убьют монгольские люди. Они стоят везде, по всей степи, — жестко сказал Атаях. — Лучше ждать.
Подали и разлили по берестяным чашкам кислый айран[4]. Ивашко сперва отставил свою чашу: церковными законами православным накрепко запрещалось пить всякие басурманские напитки. Но, скосив глаза на Степанку, увидел, что тот уже пьет, и сам Ивашко отчаялся согрешить на этот раз. Как-никак они послы, а с волками жить — по-волчьи выть, так говорят; не выпьешь айрану — не двинется посольское дело.
Один Якунко мысленно сказал себе: хватит. На славу угостил Мунгат его летом — до сих пор спина саднит и чешется. Однако большой обиды на качинца казак уже не таил. Что взять с похолопленного киргизами, подневольного кыштыма? Ему приказали, он и готов всякий обман учинить. Вот если бы попался сам Иренек, не дрогнула бы казачья рука, хотя Якунке и было ведомо, что за убийство князца придется держать строгий ответ перед самим воеводой. Указ царя-батюшки вышел, чтоб никакой драки не учинять с инородцами, идти к ним с великим бережением и лаской. Но такова, видно, и есть никудышняя судьба всех казаков, живущих на порубежье — беды им творятся многие.
Потом подали вареное мясо крупными кусками в деревянном корытце и араку в корчажках. Мунгат заметил, что Якунко не пьет, дружески заулыбался, показывая на нетронутую казаком чарку. Удивился Якунке и Степанко:
— Пей, коли угощают.
— Душа не принимает зелье проклятое, — с досадой произнес казак. — Ведь в ней, в араке, все девять ядов.
— Какой яд? — Мунгат вскочил на ноги.
— А первой — пена изо рта верблюда, что бьет во время гона, оттого захмелевшие бражники и скрежещут зубами, — охотно пояснил Якунко. — Опять же в араке глаз бешеного волка, оттого и мутится взгляд у пьяного бражника.
— Еще что есть? — единственно затем, чтобы поддержать праздный разговор, спросил Степанко. Надо ж было показать Атаяху и Мунгату, что русские не больно испугались Алтын-хана, русские сильны, вот и нет никакой тревоги у послов доброго в мире, но страшного в гневе красноярского воеводы.
Якунко ободрился, что его слушают, что на него смотрят все, и продолжал, увлекаясь:
— Там и мозг медведя, иначе, перво дело, не валило бы бражников ко сну, словно медведей.
