Когда они сели и махом выпили по первой, хозяин отметил про себя, что Родион, хоть и порядком пьян, а разумеет, куда и зачем попал.
— К киргизам, поди, едешь?
Степанко вскинул на атамана мутные глаза и согласно качнул головой.
— Оно так. Завтра.
Помолчали. Родион, приподняв изломанную бровь, резко отодвинул от себя тарель осетровой икры и с невесть откуда взявшейся суровостью сказал:
— Молчи! Тайное слово хочу молвить. Поклянись, что никому не выдашь!
— Хмелен ты гораздо, — уходя от разговора, предупредил Степанко.
Родион басовито рассмеялся и вздохнул, и забарабанил пальцами по столу:
— Передай Мунгату, коли будешь в его улусе, пусть уговор наш исполнит!
— Какой уговор? — навострил уши Степанко.
— А такой, что он мне полсорока соболей должен. Пусть не мешкает — с кем-нито присылает. От меня не спрячется, под землей сыщу, так и скажи.
Со Степанки вмиг слетел и тяжелый хмель, и сон. Вот оно чем промышляет в немирной степи атаман пеших казаков! А ведь дело это, как его ни возьми, — государево, изменное. Вовеки так было, да и нынче на торгу оглашали бирючи грамотку царскую, чтоб, упаси бог, не покупать соболей у ясачных и ни за что не менять, потому как проторгуются инородцы, а ясак им платить совсем будет нечем. Лютой казнью велел казнить виноватых царь-батюшка.
— Каки таки соболя? — сразу осел Степанко. — Не впутывай меня, атаман, в твои заботы воровские.
— Пошто воровские? — Родион весь подобрался и страшно заводил сдвинутыми крылатыми бровями. — То воевода ворует, Васька Еремеев тож. Слыхал, небось, как они подгородным мирным аринцам и качинцам табачные корешки за соболей и бобров сбывают? А то ли еще было при воеводе любезном Олферии Баскакове? Не для воровского ли умыслу и посадил он Ваську подьячим в съезжую? Али того не помнишь?
— Память отшибло, атаман.
Родион встал и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, пошел к двери, но на пороге повернулся, смял в кулаке свою широкую кучерявую бороду:
— Я тебя, Степанко, не опасаюсь, как не един раз на бою бились и бражничали вместе. Но ты берегись, коли что!
— Садись-ко, Родион, — приподнявшись над столом, показал на скамью хозяин. — Зачем мы недостойно поносим друг друга? Про соболей у нас никакого разговору не было, али не так?
— Известно, — атаман зябко подернул могучими плечами и потянулся к столу, к налитой Степанкиной чарке.
Гость ушел в мглистое предрассветье. Степанко, тяжелый от выпитого, проводил Родиона до ворот, постоял, пока на сонной улице не затихли тяжелые атамановы шаги. Было морозно, с низовий Енисея тянул хиус — пробирающий до костей ледяной ветер.
Степанко мимоходом набрал в поленнице у амбара беремя пахучих лиственничных дров, занес в выстуженную за ночь избу, собираясь затопить печь. Полез за лучинами — Феклуши все не было. Но Степанко более не сердился на нее. Он сейчас о ней вовсе не думал. Одна неотвязная мысль мучила сына боярского: где ему взять подходящего товара, чтоб поменять у киргизов на добрых соболей? Не догадался он закупить на торгу чего-нибудь ходового прежде. Правда, забористый листовой табак у него был, целые связки висели у трубы на чердаке, а еще можно прихватить цветного женкиного бисера, что в прошлом году Степанко купил в Енисейске. Эх ты, недоумок, будто впервой к киргизам едешь! Нужно только дело вести хитро и тайно, чтоб никто того не приметил. Так ведь торгует сам воевода, так торгуют атаманы, да и посылаемые в улусы сборщики ясака.
В ночь на святого Димитрия крупными хлопьями пошел снег. Казаки в пути отдыхали по-таежному: на вчерашнем кострище, укрывшись тяжелыми овчинными тулупами. Утром поднялись, а кругом, сколько охватит глаз, бело и гладко. И радостно от искрящейся праздничной белизны. Кони, и те за ночь заметно посвежели и прихорошились: снег на челках, на хвостах разноцветными звездочками поблескивает.
Продрал сонные глаза Якунко, огляделся и хмыкнул:
— Во диво!
— Вчера тащило дым волоком, и облака шли супротив ветра, — роясь в походном мешке, сказал Степанко. — Всю ночь кости ломало.
Казаки наскоро позавтракали всухомятку хлебом с салом и тронулись далее. Ехали не спеша в один след: впереди был Якунко, много раз побывавший в Киргизской степи, за ним качался в седле Ивашко, а Степанко на своем крупном коне замыкал цепочку. Иногда порядок менялся — давали отдышаться Якункину коню, который с трудом пробивал тропку, взрывая копытами глубокий снег.
Живой души не встретили и до Балыхтаг, и потом — до тихой степной речки Тумны. Лишь в полдень наткнулись на спрятавшееся в прибрежных тальниках небольшое стойбище качинцев. Это был Мунгатов улус, в паническом страхе перед монголами он спешно перекочевал сюда с озера Билекуль.
У окруженной собаками большой юрты старейшины рода казаки остановились. Их встретила хлопотливая Хызанче, она была в крытой бархатом шубе и рысьей шапке. Увидев среди приезжих хорошо знакомого ей Якунку, удивилась и обрадовалась ему, кликнула игравших с жеребятами парнишек, которые проворно приняли у приезжих коней и отвели к коновязи.
