А два года спустя Алтын-хан отправил своих испытанных послов к Белому царю. Русские встретили их с особой пышностью, досыта напоили заморскими винами, накормили отменными сибирскими яствами. А были в том посольстве Алтын-хана два улусных киргиза — проводник и кашевар, — посланные Ишеем тайными соглядатаями. Они следили за каждым шагом монголов, за посольскими беседами их с русскими. И когда один из послов, Дурал-табун, сморенный крепким вином, уснул, киргизы решили его тут же убить, чтобы напрочь сорвать начавшиеся переговоры. Проводник выстрелил в посла из лука и тяжело ранил в горло и в грудь.
Русские принялись пользовать кабарожьей струей и травами и все-таки вылечили Дурал-табуна. Другие монголы ушли в Москву — с посольством все кончилось хорошо. Но злопамятный Алтын-хан не мог забыть Ишеевой подлой измены, время от времени он приходил из-за Саян и наказывал киргизов за их вероломство и коварство.
Может быть, Бехтен поступил бы точно так же на месте Ишея, но сейчас он думал о начальном князе гордо и недобро, считая его главным виновником очередного разбойного набега Алтын-хана. Про это он и сказал Иренеку, зная, как нетерпимо стал относиться тот ко всему, что замышлял и делал Ишей. Но, вопреки ожиданию, на сей раз Иренек не поддержал Бехтена:
— Орел должен знать о намерениях змеи, подбирающейся к его гнезду.
«Ты многое начинаешь понимать, Иренек, во многом умеешь разбираться. А это плохо для настоящего киргиза, — с искренним сожалением думал Бехтен. — Правда не там, где мудрость, а там, где сила, только там». О том, что можно как-то соединить мудрость и силу, Бехтен не задумывался.
И все-таки Иренек от природы был бесстрашным и жестоким степняком. Случай убедительно доказал это Бехтену, и потом Бехтен не раз ставил Иренека в пример слабовольному сыну своему и прочим молодым князцам.
Бродя по монгольскому лагерю безо всякой видимой цели, киргизы остановились у одного из многочисленных жарких костров. Узколобый сморщенный лама в желтом халате с заткнутыми за пояс полами и в желтой, сдвинутой на бритый затылок шапке готовился резать молодого барана. Он длинным сыромятным ремнем не спеша привязал скотину к столбу, а сам, стоя спиной к барану, принялся точить на камне кривой с голубым лезвием ножик. Затем все так же не спеша принес из юрты, встряхнул и постелил на снег клочок серого войлока и, сразу опустившись на оба колена, прошептал что-то, скрестив на груди сухие, тонкие руки.
У костра, кроме киргизов, толпились скучающие цирики, все с витыми плетками, при саблях. Они молча наблюдали за читающим молитву ламой, находясь в некотором отдалении. А лама тем временем засучил до локтей рукава халата и одним сильным рывком бросил барана на войлок и грудью придавил его.
Цирики враз присели на корточки и сомкнули круг теснее, чтобы получше разглядеть, что лама будет делать дальше. Вернее, они знали, что он будет делать, — их сейчас занимало, как он будет делать.
Баран лежал на боку, завалившись и скрючив короткие ноги. Он не бился, как будто ему так было даже удобнее — видно, лама умело заколдовал его.
Иренек взглянул и привскочил, и, взвизгнув от нетерпения, толкнул Бехтена в широкую спину:
— Почему он не режет?
Лама соблюдал обычай, освященный веками. Когда, наконец, наступила та самая, роковая, секунда, он коротким и ловким взмахом кривого ножа пониже грудной кости вспорол барану слабо обросшее брюхо и, отложив нож, сунул руку в кровавый надрез. Баран вытянулся в струну и замер — это лама нащупал и оборвал его сердце.
— Хочу так же резать барана! — воскликнул Иренек, и ноздри его хищно затрепетали, и ярче обозначился на лбу поперечный шрам.
Усмехнулся тогда довольный Бехтен: этот не дрогнет при виде пролитой крови, не пожалеет врага — жалость удел немощных. А Итпола, плечом к плечу стоявший с Иренеком, зевал и рассеянно смотрел куда-то поверх юрт. У Итполы характер помягче. Абалак и его брат Емандарак сразу далеко отступили из круга и отвернулись.
Престарелый Гомбо Эрдени, словно сам бог Кудай, не показывался киргизским князцам и вообще никуда не выходил из своего ханского шатра. А Лопсан-тайшу и Мерген-тайшу киргизы видели уже несколько раз. Усатый, дородный Лопсан на рыжем, с подвязанным хвостом аргамаке проскакал во главе шумливого отряда ханской охраны, возвращающегося с охоты на волков. На старшем сыне Алтын-хана был желтый же, как у лам, атласный халат с зеленой оторочкой, на гордо посаженной голове сидела соболья шапочка с зеленым верхом и павлиньим пером. Мерген-тайша был худ и пониже Лопсана и одевался много проще.
Наконец Гомбо Эрдени назначил киргизам день приема. С утра перед нарядным ханским шатром над воткнутыми в землю копьями с конскими хвостами было поднято зеленое, расшитое золотом знамя. Дага-батор отобрал среди князцов шестерых «лучших», которым торжественно подвели их оседланных коней и приказали быть теперь наготове, ждать милостивого ханского знака.
Во второй половине дня в юрту к киргизам снова заглянул Дага-батор.
