От неминуемой смерти спасли Маганаха волки. Он еле брел по бесконечной степи, цепляясь за мерзлую землю отекшими ногами и боясь упасть. Если не убережется и рухнет, то хватит ли сил встать — этого Маганах не знал. Ему на пути стали попадаться птицы, зайцы и даже дикие козы, но они держались дальше, чем может поразить стрела, а о преследовании их нечего было и думать. Наконец Маганах увидел впереди размытое, неопределенного цвета пятно на снегу. Обессиленный, кое-как добрался до этого места и сразу осел на колени, и его сухие, голодные глаза вмиг застелились слезами.
Это были останки отбившейся от стада и растерзанной волками коровы. Звери попировали здесь немало, растащив свою жертву по частям, но, жадные до теплого мяса, они не успевали доесть один кусок, как принимались за другой.
Маганах вынул прямой нож с широким лезвием и принялся обстругивать мерзлые мослы. Тонкие стружки розового мяса, извиваясь и крошась, падали ему в обтрепанный подол шубы. Маганах щепотками подбирал их, бросал в запекшийся рот и жадно, взахлеб сосал. И все явственнее ощущал подступавшую к горлу противную тошноту. Это виноват голод, после долгой голодовки всегда так тошнит.
Набирая замерзшего мяса за пазуху и в подоткнутые полы шубы, Маганах думал о том, сколь всевидящи и справедливы бог Кудай и родовая отец-гора: волк отобрал у голодного пастуха убитую ворону, волки же оставили Маганаху столько мяса, сколько хватило бы на праздничный обед людям всего Мунгатова улуса.
Теперь можно смело идти дальше, до самой Ербы-реки, где в монгольских табунах пасся самый лучший в степи бегун, красавец Чигрен.
Так устало брел пастух по устрашающе высоким горам и покатым заснеженным долинам, отмечая свой трудный путь слабыми, скоро прогоравшими кострами. И когда наконец он почувствовал в себе силы, то, увязая в сугробах, пошел за дикой козой и добыл ее, и слаще меда показалась ему дымящаяся на морозе козлиная печень, которую обертывал он пластиком желтого жира и слегка поджаривал на углях.
Пастух потерял счет времени, прежде чем с заснеженного лобастого холма увидел внизу плоскую долину двух рек, широкую, заставленную монгольскими шатрами. Возле шатров копошились, занимаясь мирной работой, алтын-хановы цирики, а в логах и на южных склонах холмов повсюду паслись кони и овцы. Коней паслось великое множество, и были они все больше рыжей и гнедой мастей. Как отыщет Маганах среди них своего быстрого Чигрена? Кто пустит бездольного кыштыма в монгольские табуны?
С Енисея тянул злой низовой ветер. Холод прожигал Маганаха насквозь. Укрывшись за обледенелым камнем, пастух долго разглядывал ненавистный вражеский лагерь. А все было здесь обычно. Если б ему не сказали, что на Ербе монголы, он принял бы их за собравшихся на совет здешних кочевников: такая тихая, несуетливая жизнь текла на стойбище. Лишь изредка меж заиндевевших шатров проезжали запорошенные снегом всадники с низко склоненными копьями. Да коротко поблескивали клинками цирики, в полном боевом наряде стоявшие на карауле у высокого ханского шатра.
Немного в стороне от монгольского лагеря, там, где Ерба прижимается к обрывистому склону небольшого лысого холма, стояло одинокое бедное жилье. Без сомнения, это была качинская юрта. Над нею едва приметно кучерявился белесый кизячный дымок.
Почти не чувствуя стынущих в сапогах ног, Маганах стал ждать, не выйдет ли кто из юрты. И вскоре он дождался. На пороге жилья увидел сутулого хилого старика с круглым и плоским, как блин, лицом. В руке он держал перед собой обмерзшее кожаное ведро. Старик постоял немного, потоптался на месте, как бы раздумывая, куда идти, и вернулся в юрту. По виду это был не монгол и не киргиз, скорее в нем можно было признать качинца.
В прозрачных розоватых сумерках, когда долина была ярко расцвечена созвездиями костров и тысячеголосо ржала и гудела, Маганах легко, как тень, спустился с холма и, прячась от монгольских дозоров в полыни и косматых кочках пикульника, выбрался на выбитую скотом узкую тропинку, которая, изрядно попетляв, привела его к юрте старика.
— Где кочует твой род? Из какой реки пьешь воду? — спросил старик, потирая красные от едкого дыма глаза.
— Я качинец и вижу, что ты тоже качинец. Но почему ты не откочевал, когда появились монголы?
— Кочуют, парень, на коне, на верблюде. А хан все забрал у меня, даже котла не оставил. Девка была — девку забрал. Как один жить буду? — сивая, свалянная в мочало бородка старика судорожно запрыгала.
Старик засобирался принести себе воды, Маганах почтительно взял у него из рук кожаное ведро, по скользкому каменистому откосу, спотыкаясь, спустился к Ербе. Прорубь уже затянуло зеленым ледком и забросало снегом. Маганах ловко пробил лед пяткой сапога, зачерпнул в ведро чистой, зеленой воды, и оно показалось ему слишком тяжелым — едва донес.
