Ей снилось, что она стоит на платформе железнодорожной станции. Совсем одна. Поздний час. Вокруг темно, завывает ветер. Она попала в опасное место, откуда нужно поскорее выбраться. Но как? Не было ни указателей, ни дверей, ни лестниц. Вообще ничего.
Она не помнила, с чего все началось. Боль донимала ее сильнее, чем обычно. Это она помнила. Ранним вечером, купив вина, хлеба и сыра, она шла по набережной Сены, возвращаясь домой. Навстречу шел мужчина. Рослый, симпатичный, рыжеволосый. На мгновение ее сердце возликовало, и она подумала, что это он, Шейми. Естественно, она обозналась. Шейми мертв.
Случай на набережной подкосил Уиллу. Она вдруг пронзительно ощутила свое одиночество. Мысль о том, что она уже никогда не увидит его лицо, отозвалась мучительной болью. Уилла поспешила домой, вывалила на стол купленную еду, обмотала резиновым жгутом руку и всадила себе изрядную дозу морфия. Ничто не спасало ее: ни работа, ни Оскар. Хороший человек, но она его не любила. И не могла полюбить. Когда не стало Шейми, в ней тоже что-то умерло. Ее сердце. Так пусть теперь умрет и все остальное.
В клубах пара к платформе подошел поезд. Уилла обрадовалась. К этому времени ветер стал еще холоднее, а темнота – еще более угрожающей. Ей хотелось поскорее подняться в вагон. Из вагонных окон на нее смотрели серые, невыразительные лица, но их она не боялась. В этом поезде где-то едет Шейми. Я знаю, что едет. Ей нестерпимо хотелось снова увидеть его лицо, услышать его голос, прикоснуться к нему. Она поднялась в вагон и пошла по проходу, всматриваясь в лица. Однако Шейми среди пассажиров не было. Она перешла в другой вагон, потом в третий.
– Где он? – спрашивала она вслух. – Где?
Она уже не шла, а бежала, выкрикивая его имя. Но его здесь не было.
– Уилла!
Она остановилась, обернулась. Это он? Она же слышала его голос. Но где же он?
– Шейми! – крикнула она. – Шейми, где ты?
– Уилла, просыпайся. Давай садись…
Она почувствовала внезапную резкую боль. Кто-то бил ее по щекам, снова и снова делая ей больно.
– Перестаньте! – кричала она. – Отпустите меня!
– Слава Богу, она в сознании! Уилла, открой глаза.
Она попыталась, но это было невероятно трудно.
Чьи-то руки усадили ее на постели. Поднесли к губам стакан. Чей-то голос велел ей пить. Уилла послушно выпила, после чего заставила себя открыть глаза. Над ней склонилась Джози. Вид у подруги был испуганный. Уилла заметила, что Джози нарядно одета.
– Шикарно выглядишь. Куда-то собралась? – заплетающимся языком спросила Уилла.
– Собиралась, – сухо поправила ее Джози. – Мы собирались встретиться с тобой и пойти на обед. Я и Оскар. Помнишь? Сколько ты себе вколола?
– Как видно, мало, – ответила Уилла.
– Давай поднимайся! – скомандовала Джози. – Надо выпить кофе, а потом подвигаться, чтобы эта дрянь вышла из тебя.
Пока Джози пыталась стащить ее с постели, послышался другой голос, мужской.
– Черт тебя побери, Уилла! – произнес вошедший Оскар.
Вид у него был удрученный.
– Прости, – прошептала Уилла.
– Как ты могла это сделать?
– Ох, Оскар, – упавшим голосом произнесла она. – Как я могла этого не сделать?
Билли Мэдден поднял стакан виски – пятый за этот час – и залпом проглотил. На столе рядом с бутылкой лежала фотография троих его сыновей. Снимок был сделан перед их отправкой во Францию. Все трое были в солдатской форме.
– Бенни, я до сих поверить не могу, – сказал Мэдден. – Уильям и Томми мертвы. Питер в госпитале. Тень, а не человек. Говорить не может. Еле ходит. Только и может, что дрожать. Трясется – страх смотреть. Из-за этой дрожи ему ложку не удержать. Карандаш из рук валится. Он и помочиться сам не может. Сиделки с ним возятся.
Бенни Дин, один из ближайших подручных Мэддена, сидел за столом напротив Билли и читал газету. Часы показывали четыре. Посетителей в «Баркентине» – всего горстка. Бенни опустил газету и сказал:
– Хозяин, ты устроил его в хорошее место. Я слыхал, это лучший госпиталь. Он поправится. Тебе же говорил этот доктор… Барнс, кажется… что они помогают даже самым тяжелым и безнадежным?
– Поправится? С какого хрена он поправится? Может, потом научится сам ходить и есть без помощи няньки. Но ему оттуда не выйти. Он так и помрет в этом госпитале. Не будет у него нормальной жизни. Ни жены, ни детей. Вообще ничего. Такой же мертвец, как мои двое. Даром что живой. – Билли налил себе очередную порцию. – По жене это вдарило, как бомбой. Дом запустила. Ничего не делает. Не говорит. Не ест. Только сидит на кухне и пялится в окно. Будто ждет, что все трое домой вернутся.
– А она что, больше не может?
– Чего не может?
– Новых детей родить.
– Не может, тварь ты безмозглая! Стара она уже для этого. Сорок ей. Или сорок один… не помню. И даже если б могла. Дети – это не шляпы: одна потерялась – завел другую. Ты меня лучше не зли. Читай свои юмористические странички.
В этот момент дверь «Баркентины» открылась. Вошла молодая, хорошо одетая женщина, держащая в руках стопку газет.
– Мистер Мэдден здесь? – спросила она у бармена.
