Сильва открыл папку и начал читать. Хитрое вещество не имело почему-то научного названия, хотя формула его приводилась, и проходило в материалах как «СФ». После общего описания «СФ» шли более подробные характеристики всех его составляющих, очень тщательно было объяснено воздействие препарата на живые организмы: мышей, собак, обезьян… Отдельной главой шло описание того, как реагируют на «СФ» человеческие органы в отдельности и весь организм в целом. «Стоп, — сказал себе Мигель, — что-то здесь не так. Уж очень хорошо они знают это воздействие, до малейших симптомов. Это не могло быть получено из третьих рук, только их собственные опыты, в том числе и на живых людях, могли принести подобные результаты. Значит?… Значит, Исагирре бессовестно врет: не было никакого ученого-чудака, «СФ» появилось не случайно. А если и случайно-то… Как это он сказал в конце: чтобы выздороветь от смерти, люди заплатят огромные деньги; хозяин не прогадает, вкладывая сюда капитал? Поистине сатанинский замысел: человечество еще не в силах справиться с многими старыми болезнями, а эти мизантропы изобретают новые, чтобы баснословно обогатиться затем на людском горе!»
Сильва выскочил из-за стола, отчаяние и злость переполняли его, ему хотелось сию же минуту найти Исагирре и плюнуть ему в лицо, крикнуть, что он не согласен участвовать в таких делах даже под страхом смерти. Но входная железная дверь была закрыта наглухо, и пинать ее легкими спортивными туфлями было просто бессмысленно. С трудом взяв себя в руки, он прошел в туалетную комнату, опустил голову в раковину и открыл холодную воду.
Все силы ушли у него на то, чтобы скрыть от Сатурнино свою слабость, растерянность, отчаяние и злость. «Как-то ты по-другому выглядишь, дружище, — сказал Исагирре, когда пришел забирать его на обед, — не заболел ли?» — «Обычная моя рассеянность, перед тем как сконцентрироваться на новой проблеме». — «Тогда продолжай кукситься и дальше», — успокоился Исагирре.
В столовой он представил Мигеля как замечательного ученого, вызвавшегося помочь коллегам в решении благородной задачи. Их лиц и имен Сильва почти не запомнил — не до того ему было, лишь автоматически отметил про себя, что большинство из представленных были иностранцами, причем не многим старше тридцати лет.
Кое-как он отбыл этот мучительный день, сквозь зубы отказался от предложения Сатурнино искупаться в бассейне и, доковыляв до своего коттеджа, рухнул на кровать не раздеваясь. Все тело ныло, как будто он не за столом сидел, а махал тяжелым молотом в кузнице. Но еще хуже была тупая боль в голове. Отчаяние затопило его…
А потом он все же забылся, уснул и увидел маму: «Самое главное, Мигель, не отчаиваться никогда в жизни, что бы ни случилось…»
Кофе в пять утра, сигарета за сигаретой и желание собрать всю свою волю в кулак, чтобы ударить затем этим кулаком по ядовитому гнезду Исагирре и его неведомому хозяину…
— Признайся, дорогая, ведь ты волнуешься и сегодня? — Рикардо бережно дотронулся до руки жены. Только что они совершили прогулку вместе с детьми и поиграли с ними в мяч.
— Только чуть-чуть, и больше из-за нового платья — успеют ли. его закончить к, пяти, — чем из-за концерта.
— Ну в конце концов можно обойтись и без обновки на вечер. И в прежних артистических нарядах ты восхитительна.
— Спасибо, Рикардо? Но мне все же хочется закончить второе отделение в новом платье — это мое внимание и уважение к публике. Все-таки третий, и последний, мой вечер в Большом зале. После него подписание контракта и — прощай, Мехико? — долгие гастроли в Европе.
— Как мне не хочется, чтобы ты уезжала? — непроизвольно вырвалось у Рикардо.
— Такова моя профессия, милый. Не сердись, тебе не идет. Потом, ведь ты же можешь поехать со мной?
— А мой бизнес? Ты совсем его не уважаешь?
— Напротив, он меня тоже беспокоит. Но ведь в любом случае ты всегда сможешь приехать ко мне на несколько дней. Разлука только обострит нашу любовь.
— Ты, как всегда, права, дорогая. — Рикардо потянулся к ее губам, и поцелуй их длился бесконечно. Наконец Роза шутливо оттолкнула его:
— Кабальеро так увлекается, что может опоздать на деловую встречу?
— Ради вас, о прекрасная, я готов позабыть обо всем! Так ты правда не волнуешься?
— Волнуюсь, конечно, ведь сегодня должна окончательно решиться моя артистическая судьба. Но все-таки уже не так, как перед первым выступлением в Большом. Тогда меня просто лихорадило.
— Да, уж никогда не забуду, как ты на полдня закрылась от меня.
— Прости, дорогой, больше это не повторится.
