Роза обняла его, холодного и застывшего как истукан, и стала отогревать своим телом, ощущая, как громко бьется ее сердце. Лед его рук и губ постепенно таял, наконец они проснулись, дрогнули и потянулись к ней в ответном движении. Но прошло не менее десяти минут, пока Роза ощутила, что с ней рядом прежний Рикардо, а не мрачный и равнодушный мужчина, с вялой обидой реагирующий на ее слова и взгляды.
В полном молчании, как школьники, они робко и медленно, словно боясь что-то разбить, ласкали друг друга, стоя посреди комнаты. Страсть в нем вскипала долго и нерешительно, но наступил момент, и Роза хорошо его почувствовала, когда тихо поднимающаяся волна желания вдруг накрыла и захлестнула Рикардо. После глубокого, целую вечность длившегося поцелуя он как пушинку поднял ее на руки и понес в спальню…
Утром он ей сказал, что молил Бога, чтобы эта ночь никогда не кончалась. И попросил прощения за глупость и черствость. Потом они снова любили друг друга, задыхаясь в нежности и страсти. А после он сказал:
— Ты не представляешь, дорогая, какую боль и тоску я почувствую очень скоро.
— Почему? Ведь все у нас теперь хорошо.
— Да, Роза. Но нам предстоит разлука.
— Разлука?
— Вчера я подписал контракт. Работать придется в Нью-Йорке.
— О нет, Рикардо! Только не это! Я не хочу, чтобы ты уезжал от меня.
— Я тоже не хочу, милая. Но… дело уже сделано.
— Откажись!
— Невозможно.
— Никуда не выходи из дома, а я сообщу им, что ты болен.
— Разве это достойно, Роза?
— Все достойно, что не отнимает тебя у меня!
— Но, милая…
— Я знаю, Рикардо, что в последнее время мало уделяла тебе внимания. Прости меня за это. Но теперь все будет совсем по-другому, поверь.
— Я верю, Роза. И ничего в жизни не хочу так, как быть с тобой. Но я ведь мужчина, муж и отец двоих детей. Я должен зарабатывать для своей семьи.
— Но разве для этого нужно покидать семью? Не хочешь работать в ресторане — не надо. Неужели в Мехико ты не найдешь себе дело по душе?
— По душе, может, и найду. Да и ресторан меня уже не смущает. Но это очень выгодный контракт, таких почти не бывает. За год я заработаю столько, что смогу открыть свое дело.
— За год! Ты хочешь сказать, что мы должны расстаться на целый год?
— Таков срок контракта. Но конечно же, дорогая, я буду прилетать к тебе каждый месяц, а может, и чаще. Да ведь и ты сможешь навестить меня.
— Все равно это ужасно: целый год!
— Роза, милая, но что же поделаешь: по-другому не получается.
— Но я не хочу, не хочу, не хочу, чтобы ты уезжал от меня! Я боюсь, Рикардо!
— Чего тебе бояться, дорогая?
— Я боюсь за тебя, боюсь, что с тобой что-нибудь может случиться!
— Случиться может везде: вспомни Рохелио, Кандиду, Эрлинду… Поверь, я переживаю не меньше. Каждый день в твоем ресторане будут бывать десятки мужчин…
— А в твоем Нью-Йорке тысячи хищных женщин?
— Милая! Так ты будешь меня немножечко ревновать?
— Не немножечко. Если узнаю что, прилечу и выцарапаю глаза любой!
— Согласен. Но и я приму ответные меры, если ты будешь кому-то улыбаться не только со сцены…
Роза чувствовала, что Рикардо огорчен предстоящей разлукой, уезжать ему больно и тяжело, но и остаться он уже не сможет. Обязательство для него — слово чести! Потом задето еще его мужское самолюбие. Неудавшаяся сделка грызет его сердце, Рикардо не успокоится до тех пор, пока не докажет всем, и самому себе в первую очередь, что поражение его временное, что он может добиться успеха и добьется его. Таков уж его характер. Да и воспитание, которое он получил, не оставляет ему иного выбора.
Три дня, остававшихся до отлета в Нью-Йорк, они были неразлучны, ни на шаг не отходили друг от друга. Роза хотела вообще не появляться в «Карнавале», но Рикардо не принял такой жертвы и настоял, чтобы она выходила вечером на сцену ресторана, хотя бы на сорок минут. Конечно же это было неразумно — не выступать там сейчас, когда столичная публика и туристы только-только начинают находить дорогу в «Карнавал Розы Гарсиа Монтеро», но ей было не до разумных соображений, она жила только им одним и, если бы Рикардо захотел, не вышла бы даже на сцену и Большого зала.
В центральном аэропорту Мехико с ней что-то случилось. Как только объявили посадку на рейс в Нью-Йорк, Роза, до этого старавшаяся улыбаться и шутить, вцепилась в Рикардо, заплакала и сказала сквозь слезы:
— Я никуда тебя не пущу!
— Ну что ты, родная! — Рикардо бережно обнял ее. Через несколько часов я позвоню тебе. Не волнуйся.
Она хотела сказать, что боится больше не увидеть его. Но, посмотрев в печальные глаза мужа, проглотила эти слова и прошептала другое:
— Я очень люблю тебя! Береги себя, Рикардо.
— Ты себя береги, милая. Я тебя люблю сейчас так, что боюсь силой своей любви поджечь самолет.
— Так сожги этого разлучника!
— Увы, нельзя. Там люди… Ну, пора уже. Разреши я поцелую тебя на прощание…
