Он один, один на этом карнавале, на этом празднике жизни. Он не участник его, даже не посетитель, а случайный соглядатай… Вот он сидит рядышком со своей женой и не может даже словом с ней перемолвиться: эти, ее гости, не дадут. Роза сейчас принадлежит только им и рада тому. Если он скажет сейчас: я люблю тебя, давай уйдем отсюда, то она этого ни за что не сделает. Этот проклятый «Карнавал» уводит у него жену, а он не в силах ничего изменить…
Роза как появилась, так и исчезла, будто упорхнула. Рикардо, уже ни на что не обращая внимания, мрачно цедил текилу и не замечал ее вкуса. Вдруг что-то изменилось вокруг него, иной стала сама атмосфера зала. И дело было не в том, что затих оркестр, Рикардо поразила тишина за столиками. Все замерло в ожидании, все глаза смотрели на эстраду. И в этой тишине откуда-то сверху полились дивные звуки, постепенно прожектор высветил лестницу: по ней спускалась и пела глубоким голосом старинную народную песню без аккомпанемента Роза Гарсиа Монтеро. Его жена.
Рикардо знал, что она собиралась исполнить пять-семь песен, не больше. Но вот уже звучала девятая, не считая еще трех песен, повторенных на бис, и ничто не обещало, что на этом все и закончится. Конечно, публика была наполовину приглашенная, заранее благодарная. Но хлопать и кричать «браво!» столь неистово, столь горячо и продолжительно?… Да, все они отбирают у него жену. И что же делать, если Роза без них, без их почитания и аплодисментов, тоже уже не может жить. Какой там бизнес, весь этот «Карнавал» и затевался для того, чтобы было где выступать каждый вечер!
Каждый вечер? А как же он? Так и будет сидеть тут и смотреть?… Роза объявила, что сейчас уважаемые гости могут потанцевать, а она к ним вернется через двадцать минут. Рикардо решил, что сейчас жена придет к нему, но вместо Розы появился улыбающийся Кренкорд в нелепо висящем на нем костюме ковбоя.
— Рикки, старина, позволь поздравить и выпить с тобой!
— Дэвид? Откуда ты взялся?
— Хоть ты и не догадался послать мне приглашение, я все равно здесь. Купил билет, чтобы посмотреть на женщину, из-за которой ты отказываешься сделать карьеру. О, Рикки, я тебя теперь прекрасно понимаю. Это роскошная женщина. Но быть мужем артистки и не иметь много денег — это… Кстати, фирма готова увеличить твою ставку еще на двадцать процентов…
Рикардо поднял глаза. Роза, уже в другом наряде, снова выходила на эстраду под приветственные крики и аплодисменты зала. Он отвернулся от сцены, наклонился к Кренкорду и сказал:
— Завтра в офисе я подпишу контракт.
Кренкорд вздрогнул, как гончая, обнаружившая дичь, потом расплылся в слащавой улыбке и прокричал сквозь оркестр:
— Зачем же завтра, когда можно сегодня!
Как фокусник, он показал, что в его руке ничего нет, потом потянулся к большой бутафорской кобуре на правом бедре, расстегнул ее и вынул оттуда свернутый пополам контракт и паркеровскую ручку.
Рикардо помедлил одно мгновение, а потом размашисто, будто торопясь куда-то, подписал.
Сильва играл с Исагирре, в пинг-понг и проигрывал подряд третью партию. Сатурнино не был таким уж сильным игроком, и если бы Мигель захотел, то борьба бы шла с переменным успехом. Но он хотел другой победы над этим человеком, перевернувшим всю его жизнь. И ради этой победы стоило сейчас делать все то, что хотел Исагирре: играть с ним в настольный и большой теннис, смотреть его коллекцию марок, ужинать с ним и слушать его самодовольные рассуждения об устройстве мира и успехе в нем. А когда становилось совсем тошно, Сильва вызывал в сознании образ Фелиситас, ради которой можно было вытерпеть и не такое, и вспоминал слова Карлоса Монкады: «Самое уязвимое место Исагирре — тщеславие, он считает себя сверхчеловеком. Надо сделать вид, что ты сознаешь и принимаешь его главенство над собой, и делаешь это добровольно, а не по принуждению. Мерзавец силен, хитер и опасен до тех пор, пока считает, что еще не подмял тебя под себя. Конечно, это противно — поддаваться ему, но другого способа ослабить, а может, и прекратить его слежку, коварный контроль над каждым твоим шагом, нет. Надо усыпить его инстинкт самосохранения — в этом половина нашего успеха».
Льстить начальству Мигель никогда не умел, считал это ниже своего достоинства, а потому опасался поначалу, что у него ничего не получится с «приручением» Исагирре, он обязательно сорвется и выдаст себя. Но все оказалось гораздо проще. Сатурнино, как понял Сильва, долгие годы вел слишком замкнутую жизнь. В этом же тайном научном центре и подавно: случайного собеседника быть не могло, с наемными иностранными учеными разговор шел лишь на профессиональные темы, а соотечественников — персонал и охрану — Исагирре не воспринимал, как хоть сколько-нибудь равных себе. Сильва был его однокурсником, они начинали вместе путь в науку, и одного этого было достаточно, чтобы Исагирре захотел говорить с ним о себе. Ведь лучшие свидетели успеха и преуспевания человека в жизни именно те люди, рядом с которыми проходила молодость.
