Дикая жизнь полностью

Волна раздражения: Холли.

Волна изнеможения: мне бы еще поспать. Кидаю в Холли подушкой, требую, чтобы она заткнулась, но, несмотря на всю сонливость и усталость, с удовольствием слушаю, как огрызается Лу:

– Не то чтобы мне очень хотелось говорить с тобой, но нет, не заделались.

– И вообще это не твое дело, – добавляет угрюмая и усталая Энни.

– И кстати, мои родители – обе женщины, – продолжает Лу.

– Две женщины? – переспрашивает Холли. – У тебя две матери?

– Моя мать – Мэгги, другая мать – Бифф. На самом деле ее имя Элизабет, но ее всегда звали Бифф, потому что так выговаривал длинное имя ее младший брат – «Лиффабифф».

– Фу, гадость. Ты хоть знаешь, кто твой отец?

– Мой дядя Джеймс, брат Бифф. Тот самый, который не мог выговорить ее имя.

– Это же долбаный инцест, – заявляет Холли.

– Ого! А ты не только выглядишь глупо – ты и вправду дура. Моей маме он не родственник. Он был их донором. Это значит, что биологические узы у меня есть не только с Бифф, но и с мамой, вот и все.

– Отстой.

– Нет, черт возьми, а теперь заткнись, – приказываю я.

– Ага, защищаешь их! – отзывается Холли. – Так что вы все-таки делали в ванной вдвоем?

Она не уймется, пока не услышит ответ.

– Вы все так меня запугали, что я одна зайти туда боюсь. Лу меня караулит, – объясняет Энни.

– От кого?

– От Мейзи и Серого человека, конечно. А ты на кого подумала, глупая? – спрашивает Энни, накрывает голову подушкой и зарывается поглубже под одеяло.

Мне надо еще поспать, а потом – решить, как я буду мириться с Майклом.

вторник, 27 ноября

Нам разрешили сходить в поход вместе. Только вдвоем. С чего вдруг?

Может, все испытали такое облегчение оттого, что Майкл не убежал из лагеря и не покончил с собой, что решили нарушить правила? Или родители попросили начальство проявить терпимость. А может, кто-то заметил, как у него дергается глаз. Или за нас попросили мои мамы. Или замолвила словечко Мерилл.

Мы направились на плато Белых эвкалиптов – место злополучной тусовки, на которой не было ни одного из нас. Устроим пикник. Никуда не будем спешить.

Мы растянулись между пружинистой травой и бездонностью неба. Трогаем жесткие лепестки бессмертников. Слышим только птиц и пикирующих стрекоз. Здесь лишь мы. Ешь. Дремли.

Читай.

Майкл начинает.

– Знаешь белые эвкалипты?

– Знаю.

– Они выживают в таких суровых условиях, выдерживают такое буйство стихий, что частично погибают. Но у них есть способность наращивать новую древесину вокруг старой, умершей. Так они и приобретают причудливые и прекрасные формы. Они крепче и сложнее устроены, чем, допустим, другие виды эвкалиптов – например, косой или перечный, растущие ниже на склонах гор, там, где их защищает мягкий климат.

– Спасибо. В таком чудесном ключе я об этом никогда не думала, – замечаю я.

Мы переглядываемся.

– Я ведь о себе говорил, – объясняет он. – Я не сломался после того, как Сибилла публично отвергла меня и я стал посмешищем.

На нас нападает смех. Мы смеемся каждый над своей ролью.

– Хочу быть белым эвкалиптом, – говорю я. Нужна возвышенная метафора, чтобы залечить сердечные раны.

– Мое сердце исцелится, я смотрю в перспективу.

Он поднимает что-то с травы. Это мертвая стрекоза.

– Возьмешь ее?

– Охотно, – соглашаюсь я.

Он протягивает стрекозу, я осторожно убираю ее в коробку для образцов, которую достаю из рюкзака. Стрекозы определенно значатся в моем списке десяти самых прекрасных вещей во вселенной.

Я знаю, что буду хранить ее вечно, смотреть на нее и вспоминать этот день. День, когда я ощутила надежду и поняла, что горе отступает. День, когда моя улыбка вспомнила, как работать без лишних указаний. Я буду помнить, что в этот день будущее пробудилось, потянулось и снова раскрыло мне объятия. И оказалось, что вполне возможно покинуть комнату, где живешь, не строя далеко идущих планов.

Мне надо выплакаться, потому что вся эта радость означает, что я делаю еще один шаг прочь от тебя, Фред.

Я могу плакать в присутствии Майкла. Я доверяю ему, как доверял бы и ты.

– Именно такими я представляла себе в детстве крылышки фей и эльфов.

Я говорю о стрекозе, но Майкл понимает, что не она вызвала у меня слезы.

Я решила: пусть мое письмо будет как можно больше «присыпано» словами из девяти букв.

Я читаю его.