Однако, стоя тогда на берегу реки, я не ощущала ничего кроме смущения. Вместе с одноклассниками я вошла в чайную. Кто–то попросил администратора закрыть заведение. Другие принялись расклеивать по стенам лозунги. Покупатели покидали чайную, но старик в дальнем углу спокойно потягивал чай. Я стояла рядом и стеснялась заговорить с ним в приказном тоне. Он взглянул на меня и продолжил шумно прихлебывать чай. У него было лицо с глубокими морщинами, с какими в кино изображали пролетариев. Руки напомнили мне о старом крестьянине из нашего учебника — он собирал голыми руками колючий хворост и не чувствовал боли.
Быть может, старику придавало уверенности его безупречное происхождение, быть может — уважаемый преклонный возраст, а может быть, я просто не произвела на него особого впечатления. Во всяком случае, он сидел на своем стуле и не обращал на меня ни малейшего внимания. Я собралась с духом и тихо попросила его: «Пожалуйста, уходите». Не глядя на меня, он спросил: «Куда?» — «Домой, конечно», — ответила я. Он обернулся ко мне и заговорил тихо, но с глубоким чувством: «Домой? Я живу в каморке с двумя внуками. У меня только угол с кроватью за бамбуковой занавеской. Когда дети дома, я прихожу сюда отдохнуть. Почему вы меня прогоняете?»
Его слова потрясли и пристыдили меня. Я впервые услышала из первых уст рассказ об ужасных жилищных условиях. Я повернулась и ушла.
Эта чайная, как и чайные всей Сычуани, стояла закрытой пятнадцать лет — до 1981 года, когда ее позволили открыть реформы Дэн Сяопина. В 1985 году я вернулась туда с английским знакомым. Мы сидели под софорой. Подошла старая официантка и традиционным жестом наполнила нам чашки. Вокруг люди играли в шахматы. Это был один из счастливейших моментов моего возвращения на родину.
Когда Линь Бяо приказал разрушать все, олицетворявшее старую культуру, некоторые ученики нашей школы стали разбивать все вокруг. В нашей имеющей более чем двухтысячелетнюю историю школе было множество предметов старины, так что она представляла прекрасное поле деятельности. Школьные ворота увенчивались старинной черепичной крышей с резными коньками. Их разбили молотками. То же случилось с широкой голубой глазурованной крышей большого храма, где играли в пинг–понг. Огромные бронзовые курильницы опрокинули, некоторые мальчики в них мочились. Во внутреннем садике ученики, вооруженные кувалдами и стальными прутьями, изуродовали украшающие мостики фигурки из известняка. Возле спортплощадки стояли две внушительные плиты из красного известняка около шести метров высотой с каллиграфически исполненными строками о Конфуции. Две бригады хунвэйбинов обвязали их толстым канатом и потянули вниз. На это дело ушло два дня: плиты были глубоко зарыты в землю. Вандалы позвали рабочих сделать подкоп вокруг плит. Когда камни, под радостные крики, рухнули, они вздыбили огибающую их дорожку.
Исчезало все, что я любила. Больше всего я скорбела по разграбленной библиотеке: голубая черепичная крыша, изящные окна, голубые расписные стулья... Книжные шкафы переворачивали верх дном, ученики из чистого удовольствия в клочки рвали книги. Затем на изуродованные двери и стены крестообразно наклеили бумажные полоски с черными иероглифами, означающие, что здание опечатано.
Книги явились одной из главных жертв устроенного Мао разгрома. Поскольку они были написаны не в последние два месяца и, следовательно, Мао не цитировался в них на каждой странице, хунвэйбины объявили их «ядовитыми сорняками». По всему Китаю горели книги, за исключением классиков марксизма, а также работ Сталина, Мао и покойного Лу Синя, чье имя мадам Мао использовала для сведения личных счетов. Страна утратила почти все свое письменное наследие. Книгами, избежавшими костров, люди топили печки.
В нашей школе костра не было. Глава школьных хунвэйбинов был прилежным учеником. Этого похожего на девочку семнадцатилетнего юношу назначили главой хунвэйбинов не потому, что он к этому стремился, а потому, что он был сыном первого партсекретаря провинции. Не имея возможности положить конец вандализму, он все же сумел спасти книги от огня.
От меня, как и от остальных школьников, ожидалось участие в «революционной деятельности». Но так же, как и остальным, мне удалось отвертеться, потому что буйство никто не организовывал, никто не следил, принимаем мы в нем участие или нет. Многие ученики очевидным образом не желали иметь никакого отношения к происходящему, но никто не пытался возражать. Думаю, они, подобно мне, обвиняли себя в несознательности и мечтали исправиться.
В глубине души все мы понимали, что нас раздавят при малейшем намеке на несогласие.
