Довольно многих «классовых врагов» не казнили, не отправили в лагеря, а оставили «под надзором». До «культурной революции» полиция имела право сообщать информацию о них только уполномоченным лицам. Теперь порядок изменился. Глава полиции, один из вассалов Мао, Се Фучжи велел свом подчиненным выдать «классовых врагов» хунвэйбинам, рассказать «красным охранникам» об их преступлениях, например, «планах свержения коммунистического правительства».
До начала «культурной революции» пытки в прямом значении слова запрещались. Теперь Се приказал полицейским «не связывать себя старыми правилами, даже если они установлены полицейскими властями или государством». Он заявил: «Я не считаю целесообразным забивать людей насмерть», — однако продолжил: «Но если некоторые [хунвэйбины] так ненавидят классовых врагов, что готовы убить их, не следует им мешать».
Страну захлестнула волна избиений и пыток, в основном во время налетов на дома. Членов семьи почти всегда заставляли встать на колени и отбивать поклоны хунвэйбинам; затем их лупили медными пряжками хунвэйбинских ремней. Их пинали по кругу, выбривали половину головы; эта унизительная прическа называлась «инь и ян», потому что напоминала классический китайский символ — сочетание темного (инь) и светлого (ян). Большую часть их имущества уничтожали или уносили с собой.
Хуже всего было в Пекине, где Группа по делам культурной революции баламутила молодежь. В центре театры и кино превращали в пыточные застенки. Жертв стаскивали со всего Пекина. Прохожие делали крюк, чтобы не слышать воплей.
Первые отряды хунвэйбинов состояли из детей высших чиновников. Вскоре, когда к ним присоединились люди другого социального происхождения, некоторым отпрыскам партработников удалось сохранить особые группы, например, «пикеты». Мао и его камарилья предприняли ряд шагов, чтобы усилить у них ощущение всевластия. На втором смотре хунвэйбинов Линь Бяо появился в их нарукавной повязке, давая понять, что он один из них. Мадам Мао сделала их часовыми у ворот Небесного спокойствия на площади Тяньаньмэнь в день основания КНР, 1 октября. В результате среди них стала циркулировать дикая «теория кровного родства», кратко сформулированная в песне: «Сын героя — великий человек; у отца–реакционера рождается ублюдок!» Вооруженные этой теорией дети партработников унижали и даже пытали детей из «неблагонадежных» семей.
Мао допустил все это ради необходимых ему террора и хаоса. Его не волновало, ни кто пострадает от насилия, ни кто будет его творить. Первоначальные жертвы не были настоящей целью его удара. К своим юным хунвэйбинам он не испытывал особой любви и доверия. Он их просто использовал. Вандалы и мучители, со своей стороны, не обязательно поклонялись Мао. Они бесновались, получив возможность дать волю худшим инстинктам.
Но жестокости чинились лишь небольшой частью хунвэйбинов. Многим удавалось этого избежать, поскольку свободно построенная хунвэйбинская организация, как правило, не заставляла своих членов участвовать в насилии. В сущности, сам Мао никогда не приказывал хунвэйбинам убивать, и его инструкции касательно применения силы отличались противоречивостью. Можно было испытывать преданность Мао и не избивать людей. Те, кто совершал злодеяния, не имеют права винить во всем Мао.
Однако то, что он тайно подстрекал людей к зверствам, несомненно. 18 августа, на первом из восьми гигантских смотров, в которых в общей сложности участвовало тринадцать миллионов человек, он спросил хунвэйбинку, как ее зовут. Та ответила: «Биньбинь» («нежная»). Мао недовольно заметил: «Будь воинственной» (
Через Группу по делам культурной революции Мао контролировал пекинских хунвэйбинов. Затем он послал их в провинцию рассказывать местной молодежи, что надо делать. В Цзиньчжоу, в Маньчжурии, избили бабушкиного брата Юйлиня с женой, их с двумя детьми сослали в бесплодную глушь. Юйлинь попал под подозрение сразу же после прихода к власти коммунистов, но до «культурной революции» его не трогали. Тогда мы об их изгнании не знали. Люди старались не сообщать друг другу новости. Слишком легко стряпались обвинения и слишком ужасными были последствия; никто не знал, в какую беду может вовлечь своего корреспондента.
