Пока мама не могла вставать, он стирал ее испачканную кровью одежду — дело весьма необычное для китайского мужчины. Со временем мама согласилась не просить развода, но сказала, что хочет вернуться в Маньчжурию и возобновить занятия медициной. И еще она сказала, что, как бы ни старалась, никогда не сможет соответствовать требованиям революции, ведь не случайно до сих пор любой ее шаг подвергался критике. «Лучше уж мне отойти в сторону», — сказала она. «Ни в коем случае! — ответил отец. — Это будет истолковано как страх перед трудностями. Тебя назовут дезертиркой, и ты лишишься будущего. Даже если тебя примут в университет, ты никогда не получишь хорошей работы. Всю жизнь тебя будут считать человеком второго сорта».
Мама еще не знала, что из системы выйти нельзя, хотя это железное правило, как и большинство других, было неписаным. Но она уловила напряжение в голосе мужа. «Придя в революцию», из нее уже нельзя было уйти.
Мама лежала в больнице, когда 1 октября всех предупредили: вскоре по радио прозвучит сообщение особой важности, и его будут транслировать через громкоговорители, спешно установленные вокруг здания. Они услышали, как Мао с Ворот Небесного Спокойствия (Тяньаньмэнь) провозгласил основание Китайской Народной Республики. Мама плакала как ребенок. Наконец–то на свет рождался Китай, о котором она мечтала, за который боролась, на который надеялась, — этой стране она готова была посвятить всю свою жизнь. Внимая голосу Мао, говорившему, что «китайский народ поднялся на ноги», она корила себя за сомнения. Ее страдания — пустяк по сравнению с великим делом спасения Китая. Она испытывала невероятную гордость, была преисполнена патриотических чувств и поклялась себе, что всегда будет вместе с революцией. Когда Мао закончил краткую речь, слушатели разразились радостными криками и стали бросать в воздух кепки — жест, который китайские коммунисты переняли у русских. Потом, осушив слезы, они устроили маленький пир.
За несколько дней до выкидыша родители впервые сфотографировались вместе. На карточке они оба в военной форме и глядят в объектив задумчиво и целеустремленно. Снимок был сделан на память о вступлении в бывшую гоминьдановскую столицу. Мама сразу же послала его бабушке.
3–го октября отряд покинул город. Силы коммунистов стягивались к Сычуани. Маме пришлось остаться в больнице еще на месяц, а затем на время поправки ее поместили в роскошный особняк, ранее принадлежавший главному финансисту Гоминьдана X. X. Куну (Кун Сянси), свояку Чан Кайши. Однажды ее отряду сказали, что они будут массовкой в документальном фильме об освобождении Нанкина. Им выдали гражданскую одежду и нарядили простыми горожанами, приветствующими коммунистов. Эту реконструкцию, впрочем, вполне точную, показали по всему Китаю как «документальный фильм» — что было широко распространенной практикой.
Мама оставалась в Нанкине почти два месяца. Она часто получала от отца телеграммы и целые пачки писем. Он писал каждый день и отсылал письма из всех работавших почтовых отделений, что попадались на его пути. В каждом письме он говорил, как ее любит, обещал исправиться и стоял на том, что она не может вернуться в Цзиньчжоу и «уйти из революции».
В конце декабря маме сообщили, что для нее, так же как и для других людей, оставшихся в городе из–за болезни, есть место на пароходе. Они должны были собраться на пристани, когда стемнеет — днем угрожали гоминьдановские бомбежки. Набережную окутывал холодный туман. Фонари, и без того малочисленные, не горели, чтобы не привлекать внимания бомбардировщиков. Резкий северный ветер нес через реку хлопья снега. Мама часами ждала на пристани, притопывая изо всех сил онемевшими ногами, одетыми в стандартные хлопковые «тапки освобождения», на подошвах которых часто писали: «Бей Чан Кайши!» и: «Защищай Родину!».
Пароход вез их по Янцзы на запад. Первые триста с лишним километров, до города Аньцина, плыли только ночью, а днем прятались от гоминьдановских самолетов в тростниках на северном берегу. На судне плыл взвод солдат, которые расставили по палубе пулеметы, в трюме лежало много оружия и боеприпасов. Иногда случались стычки с гоминьдановскими войсками и помещичьими бандами. Однажды, когда они бросили на день якорь в камышах, раздалась пальба и их попытался взять на абордаж гоминьдановский отряд. Мама и другие женщины спрятались в трюме, а охрана отстреливалась. Судну удалось отплыть и причалить в другом месте.
Добравшись до Трех ущелий Янцзы, где река резко сужается и начинается Сычуань, нужно было пересесть на два небольших судна, пришедших из Чунцина. В одно поместили военный груз и часть охраны, в другое — всех остальных.
