Всю дорогу мама гадала, каков из себя Ибинь. Есть ли там электричество? Такие же высокие горы, как по берегам Янцзы? Есть ли театры? Уже взбираясь с отцом по холму, она видела, что очутилась в захватывающе прекрасном месте. Ибинь стоит на холме, над мысом у слияния двух рек, прозрачной и мутной. В окнах невысоких домов из глины и бамбука сияли электрические огни, а легкие изогнутые крыши показались ей кружевными, почти невесомыми по сравнению с тяжелой черепицей обдуваемой ветрами заснеженной Маньчжурии. Вдали, среди окутанных туманом темно–зеленых гор, поросших камфорными деревьями, метасеквойями и чайными кустами, виднелись бамбуковые хижины. Она чувствовала себя легкой и свободной, чему немало способствовало то, что отец разрешил телохранителю нести ее вещи. Пройдя на своем пути десятки разрушенных войной городов и деревень, она счастлива была видеть, что эти места совсем не пострадали. Семитысячный гоминьдановский гарнизон сдался без боя.
Отец жил в изящном особняке, который новая власть заняла под учреждения и жилье для служащих, и мама поселилась с ним. В саду здесь росли удивительные растения: наньму, папайи, бананы, землю устилал зеленый мох. В пруду плавали золотые рыбки и даже черепаха. В комнате у отца стояла двойная софа. Мама, знавшая до сих пор лишь кирпичные каны, никогда не спала так мягко. Даже зимой в Ибине хватало покрывала. Не было маньчжурского пронизывающего ветра и всепроникающей пыли. Не нужно было надевать на лицо повязку, чтобы дышать. Колодец не закрывался крышкой. Из него торчал бамбуковый шест, на другом конце которого висело ведро. Люди стирали на гладких блестящих камнях, установленных под небольшим утлом, и чистили одежду щетками из пальмового волокна. Ни то ни другое не имело смысла в Маньчжурии, где одежда немедленно покрылась бы пылью или заледенела. Впервые мама каждый день ела рис и свежие овощи.
Последовавшие недели стали для родителей настоящим медовым месяцем. Наконец–то мама могла жить с отцом, не боясь обвинений в том, что «ставит любовь на первое место». Общее настроение было спокойным; коммунисты ликовали по поводу своего победоносного шествия по стране, и коллеги отца не требовали, чтобы муж с женой оставались вместе только с субботы на воскресенье.
Ибинь пал меньше двух месяцев назад, 11 декабря 1949 года. Отец прибыл через шесть дней, и его назначили главой уезда, где жило больше миллиона человек, 100 000 из них — в самом Ибине. Он приплыл на судне с сотней студентов, «присоединившихся к революции» в Нанкине. Сначала они остановились у электростанции на противоположном берегу, бывшем оплоте подполья. Несколько сотен рабочих приветствовали на набережной отца и его товарищей, размахивая маленькими красными флажками с пятью звездами — флагами нового Китая — и выкрикивая приветственные лозунги. Звезды нарисовали не на том месте — местные коммунисты еще не знали, как правильно. Отец сошел на берег с еще одним офицером и обратился к рабочим с речью — они обрадовались, когда услышали, что он говорит на ибиньском диалекте. Вместо обычной армейской кепки на нем был восьмиугольный головной убор, какой солдаты–коммунисты носили в 1920–х и начале 1930–х годов, показавшийся местным жителям необычным и модным.
Затем судно перевезло их в город. Отец вернулся после десятилетней разлуки. Он любил свою семью, особенно
младшую сестру, которой с энтузиазмом писал из Яньани, что ведет там новую жизнь и хочет видеть ее рядом с собой. Письма прекратились, когда Гоминьдан ужесточил блокаду, и первое за многие годы известие от моего отца семья получила с нанкинской фотографией моих родителей. Предшествующие семь лет они даже не знали, жив ли он. Они скучали по нему, плакали по нем и молили Будду о его счастливом возвращении. К фотографии он приложил записку, в которой писал, что скоро приедет в Ибинь и что у него новое имя. В Яньани отец, как и многие другие, взял себе военный псевдоним — Ван Юй. Юй значит «бескорыстный до глупости». Приехав в родной город, он стал пользоваться настоящей фамилией, Чжан, но включил в свое имя псевдоним и стал называться Чжан Шоуюй — «сохраняющий Юй».
Десять лет назад он покинул дом бедным голодным подмастерьем, которым все помыкали; теперь, не достигнув еще и тридцати, возвращался могущественным человеком. Именно об этом традиционно мечтали китайцы, называя такие случаи «и–цзинь–хуань–сян» — «возвращением домой в парчовых одеждах». Его семья необычайно гордилась им, всем не терпелось узнать, как он выглядит после долгого отсутствия, потому что они слышали о коммунистах самые странные вещи. И конечно, его матери особенно хотелось увидеть новую невестку...
