–Ты чаво, корову встречаешь?– Спрашивала дальше Вовкина мать.
–А то чего ж. Свою-то загнала?
–Да вот только что. Зараза. Гулят наверно. Капризна сволоч рогатая.
–Да ты что. Так рано. А что, нехай.
–Не говори. Раньше отелится. Да я отмучаюсь.
Молчание, как передых и время для переключения.
–Ну не хворай, Никитична,– сказала женщина с велосипедом и недождавшись ответа, уехала.
Вовка не обращал никакого внимания на разговаривающих женщин, только не спеша подошёл к спящему Васе и стал его поднимать. Не справляясь один, он крикнул на Гришку:
–Ну что встал, будешь помогать или как.
Гришка был ещё под гипнозом скандальной женщины; он испуганными глазами поглядел на мать Вовки, и малость испуганно и робко, подошёл к другу на помощь. А женщина, вновь обратилась к ним, и видя, что её шлепки не оказывают никакого вреда сыну, отвесила пару оплеух Гришке, возобновив брань. Только брань казалась теперь уже чем-то привычным и в меру обыденным.
Я же, чтобы не попасть под горячую руку разьярённой женщине, сразу, как только она подошла, отошёл в глубь своего двора и встал за ствол яблони в тень, наблюдая за происходящим уже со стороны. Гришка с Вованом кое-как подняли бурчащего в пьяном бреду товарища и, погоняемые бранной женщиной, вихлявой походкой побрели прочь. Вася не желал выходить из счастья, держался за свет, видимый только ему.
Оставшись один, я тяжело вздохнул; с неподдельной хрипотцой на вдохе и облегчение, с позывом на лирическое вдохновение, на что-нибудь не громкое, но обязательно мелодичное. В голове вертелись гладко сложенные строки стихов, из далёкой книги детства и только рифмованные окончания увязывались в понятное и похожее на слова. Что-то произошедшая перед моим двором сцена, ввела меня в неопределённую тоску и в чисто человеческое смятение. То ли печальная весть об умершем старике, которого многие уважали за то, что он просто жил. То ли компания друзей-собутыльников без светлого будущего, если оно вообще было в их иногда трезвом сознании. Может что-то третье, не проявляющее себя в яви, но так или иначе, какие-то три этих факта меня сильно заставили опечалиться и я еле-еле сглотнул вставший в горле ком выдуманного спазма. Ещё меня изредка посещало тревожное недопонятие своего бытия; не так, чтобы я был в крайнем смятении от него, но порой возникал вопрос, который у меня же самого выпрашивал скорейший ответ.
"А что если…"
"А что если?"
"… ничего. У меня бывает так… когда часто остаюсь один… Наплывает! Наплывает…"
"Но ты же не один? Ты же не один…"
"Да я не в том смысле! Понимаешь, чувствую давление, подпирание лет… Откуда, понять не могу…"
"???"
"Вот и я о том же. И не важно где оно давит. Важно, что оно есть. Или он…"
"А-а-а, теперь начинаю понимать.."
"Рано! Надо ощутить. Но если…"
"Стоп! Не надо…"
Машинально потянулся за сигаретой; почему острая необходимость подумать, должна обязательно сопровождаться "с покурить?" Я резко себя остановил; можно же просто не думать? Решил, что можно и лучше ещё раз прогуляться по двору и погонять плохое настроение меж широко расставленные стопы.
Проходя мимо окон дома, я остановился возле одного из них. Окно было распахнуто настежь, в доме уже горел свет, а в комнате увидел свою жену Любу. На руках она убаюкивает нашего грудничка мальчика Яна. Малышу уже было два месяца, и каждый день я наблюдал за тем, как он быстро развивается – прибавляя в росте и в весе. Сейчас он немного капризничал, теребя своими маленькими ручками мамкину грудь и пытался сунуть её себе в рот. Люба не обращала на это внимания и задумавшись продолжала его укачивать, напевая колыбельную и иногда поправляя спадающую на глаза чёлку. И как малыш не хотел, а сон его потихоньку одолел. Януш сладко заснул, а на причмоканных губках застыло липкое мамкино молочко.
Люба и не сразу меня заметила, а когда увидела, то чуточку смутилась; дуги тонких чёрных бровей выгнулись на максимальное число разглаженных морщин на лобной части лица. Затем одна опустилась, а пухлые губы собравшись в бабочку, нарисовали на её лице большое вопросительное и такое же восклицательное выражение. Не переставая качать ребёнка, она подошла ко мне. Тут я разглядел в её глазах тревогу и хотел было уже отойти, но Люба остановила меня, начав разговор.
–Не ходил бы ты сегодня никуда,– по-женски грубый голос жены, нагнетал меня не на шутку.– Чует моё сердце неладное!
И не много подождав, добавила как бы сама себе:
–Ох, чую неладное!
Откуда-то с улицы до нас донёсся голос Вовки, а потом и его матери. Потом снова его. Наверно пел Вася; голос просто был похож на Вовкин. Потом голоса всех сразу вместе; их заглушил лай сначала одной собаки, потом сразу нескольких. Переливы раскатистых звонков невидимой дымкой нависают над станицей и уже эхом отскакивают от её краёв. Хороший художник должен уметь изобразить услышанное на холст. Ну или на бумагу.
